я давно это знаю и давно это люблю. Пирог с яблоками был еще теплый.

Мы сели на кухне, я налила чай. Мама смотрела на меня внимательно, с той материнской зоркостью от которой невозможно спрятаться потому что она смотрит не на тебя а как-то сквозь, туда где то что ты не говоришь вслух.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала наконец.

— Спасибо.

— Нет, я имею в виду — по-другому хорошо. Не так как раньше, — она взяла чашку. — Раньше ты хорошо выглядела как человек, который старается. А сейчас — просто. Без усилий.

Я молчала.

— Он в госпитале сейчас.

— Да. Плановый курс. Нога.

— Две недели?

— Еще четыре дня.

Мама кивнула. Смотрела в чашку.

— Вы вместе.

— Да.

— Давно?

— Месяц.

Она молчала долго. Я ждала чего-нибудь. Осторожного совета. Вопроса с подтекстом. Того разговора который уже был про трудную жизнь, про ночи, про войну которая не лечится.

— Я слышала тебя сейчас. Когда открыла дверь — ты смеялась в телефон. Я не слышала чтобы ты так смеялась. Давно.

— Мам, — я смотрела на нее.

— Молчи, — она подняла руку. — Дай скажу. — Пауза, долгая, она собиралась. — Я боялась за тебя. Ты знаешь. Я и сейчас боюсь, это не пройдет, я мать, я буду бояться всегда. Но я смотрела на тебя последние годы и думала — она правильная. Все делает правильно. Работает, строит, выбирает правильных людей. — Она замолчала. — А счастливая — не была. Я видела. Молчала — но видела.

В горле у меня что-то поднялось.

— Мама…

— Подожди, — она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то такое открытое, живое, то что она обычно прячет под практичностью и советами и пирогами. — Ты сейчас — другая. Вот это самое что я вижу. И я не знаю, что будет трудно, а что нет, и я не знаю как оно сложится. Но ты смеялась в телефон когда я пришла. И я подумала — вот. Вот она. Моя Юля.

Я молчала, потом сказала тихо, не удержала:

— Он уедет через четыре дня. Домой.

— Домой к тебе? — спросила мама.

— Не знаю еще. Наверное.

Мама кивнула. Взяла нож, порезала пирог, аккуратно, ровными кусками. Положила передо мной тарелку.

— Ешь, — сказала она. — Ты похудела.

— Мама.

— Что — мама. Ешь.

Я ела теплый пирог, с яблоками, такой как она делает с моего детства. За окном было еще лето, но скоро и осень. Мама сидела напротив и смотрела как я ем с тем выражением которое бывает у нее когда все хорошо и она это знает но молчит, чтобы не сглазить.

— Привезешь его в воскресенье? Папа шашлык сделает.

Я подняла голову, она не смотрела на меня, смотрела в свою тарелку.

— Привезу.

— Хорошо.

И больше мы к этому не возвращались. Просто сидели на кухне — мама и дочь, с пирогом и чаем, в тишине которая не требовала заполнения. За окном темнело, где-то у соседей играла музыка.

Я думала о том, что он позвонит вечером. И улыбалась — просто так, в чашку, незаметно. Мама заметила. Конечно, заметила. Ничего не сказала.

Эпилог «Семья»

Артем

Я знал этот дом давно.

Знал где скрипит третья ступенька крыльца, всегда скрипела, Владимир Александрович каждое лето собирался починить и каждое лето находил что-то важнее. Знал, что калитка открывается только если потянуть на себя сначала, потом толкнуть, иначе заедает.

Знал что яблоня у забора старая и что ее сажали когда Юля была маленькой. Знал запах этой кухни: пироги, кофе, что-то еще неопределимое, то что бывает только в домах где долго живут и хорошо.

Я знал этот дом — и не был в нем своим. Приходил к Владу. Уходил от Влада. Сидел за этим столом как гость, друг, сослуживец. Хороший человек, которому рады и которого ждут к следующей пятнице.

Сегодня было иначе.

Как-то быстро наступил август и тот уже заканчивался и сейчас был один из тех дней когда лето уже знает что уходит но еще держится, греет по-настоящему, без осенней вежливости. Дача гудела, Влад приехал с Соней и Мишей еще вчера, они ночевали, Миша с утра успел упасть с качелей, зареветь, получить мороженое и забыть о падении.

Владимир Александрович привычно стоял у мангала с видом человека выполняющего важную государственную задачу. Людмила Сергеевна носила из кухни тарелки и говорила всем куда садиться.

Я сидел на веранде и наблюдал.

Юля была в саду с Мишей, они что-то искали в траве, Миша требовательно показывал пальцем и она нагибалась и смотрела с серьезным лицом, как будто это действительно важно, что там в траве у четырехлетнего человека. Волосы распущены, легкое платье, босая, туфли она сняла еще у калитки, я видел.

Я смотрел на нее. Думал: вот оно. Вот это — и есть. Не слова, не объяснения. Просто — она в саду с Мишей, и август, и запах шашлыка, и я сижу на этой веранде и мне хорошо. Не «нормально», не «справляюсь». Хорошо по-настоящему, без оговорки внутри.

Не помнил когда последний раз было так.

— Артем, — позвал Владимир Александрович от мангала. — Иди сюда. Покажу где угли не те.

Встал как положено, чтобы не было хуже, с опорой на трость, пошел. Владимир Александрович показал угли. Потом долго молчал, глядя на огонь. Потом сказал не глядя на меня, в мангал:

— Она смеется. Слышишь?

Из сада долетел Мишин голос и следом смех Юли.

— Слышу.

— Давно она так не смеялась. Я не говорю тебе спасибо. Ты понимаешь почему.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаешь.

Он повернул шампуры. Больше мы к этому не возвращались.

За столом было шумно как бывает только когда все свои и никто не следит за тем что говорит. Миша требовал чтобы ему дали шашлык сразу весь и объяснял почему это справедливо, аргументы были детскими и железными одновременно. Влад спорил с ним на полном серьезе, Соня смеялась, Людмила Сергеевна накладывала всем помимо их воли.

Юля сидела рядом со мной.

Не напротив, а именно рядом, почти плечо к плечу. Это было новым, то, что она рядом за этим столом, в этом доме, не как дочь и не как гость, а просто — рядом. Моя. Это слово «моя» я произнес внутри и не испугался. Первый раз не испугался.

Под столом ее рука нашла мою. Тихо, без слов, просто взяла, я не убрал. Сидел и держал ее руку и думал что год назад, даже полгода назад, я бы не поверил себе, если бы