повязку на глаза. Когда он обездвижен, они отступают на шаг, как будто босятся, что даже прикованный он может дотянуться до их глоток.

Затем следует короткая пауза, во время которой в кадре появляется тот же священник, что и в превью, и осеняет его крестным знамением.

— Они жестоко с ним обошлись, — говорит Лиззи сквозь рыдания. — Они сделали последние минуты нашего ребенка мучительными.

Впервые мы с ней согласны.

Лиззи склоняет голову, и видео продолжается. Новый охранник надевает на голову Ксеро шлем с электродами. Это металлическая конструкция, обшитая влажными губками, которые орошают залитой кровью стороной его лица — видимо, для того, чтобы обеспечить проводимость электричества. Они втирают его собственную кровь в эти губки, как будто мало им того, что они уже сделали.

Горечь подступает к горлу, угрожая лишить меня воздуха. Я с трудом сглатываю, но это все равно что проглотить бесчеловечность. Ксеро хотел, чтобы я была в наблюдательной комнате и смотрела, как он делает свой последний вздох. Поскольку я не смогла быть с ним вчера, я не должна отводить взгляд сегодня.

— Что дает им право убивать такую прекрасную душу? — говорит она, задыхаясь.

У меня перехватывает дыхание, когда по его телу пробегают первые электрические разряды.

Он тяжело вздыхает, его выпуклые грудные мышцы прижимаются к тюремному комбинезону, затем зеленый экран становится черным.

— Это все, что я могу показать, — говорит Лиззи в камеру, по ее лицу текут слезы, настоящие или фальшивые — я уже не могу отличить. — Остальная часть ролика доступна только за деньги на сайте XCite Media. Должна предупредить, что все их видео посвящены смерти. Если кому-то хватит смелости посмотреть полную версию казни, я дала ссылку в своем профиле.

— Что? — У меня отвисает челюсть, и я застываю в изумлении, пока видео возвращается к началу. — Ты наживаешься на казни Ксеро, старая интриганка?

Я выхожу из неофициального фан-клуба Ксеро и читаю статью в New Alderney Times, в которой репортер, присутствовавшая на казни Ксеро, призывает отменить смертную казнь. Ее описание его смерти настолько подробное, что телефон выскальзывает у меня из рук и падает на пол.

— Он умер в одиночестве, объятый пламенем, — читаю я дрожащим шепотом.

Эти слова терзают мою совесть, каждый слог — как нож, который входит между ребер и проворачивается. Я должна была быть рядом с ним. Я должна была наполнить радостью последние мгновения его жизни, а вместо этого он задыхался в агонии, привязанный к стулу, с электродами на голове, и искал меня взглядом в пустом окне наблюдательной комнаты.

Мой разум перебирает в памяти упущенные моменты, потерянные секунды. Я могла помочь Ксеро. Я могла прийти раньше. Я могла послать этих копов нахуй. Я могла сделать тысячу вещей, но вместо этого я сидела в участке и отвечала на их гребанные вопросы о фотографиях, которые я смотрела, когда мне было четырнадцать.

Чувство вины терзает мою душу, как безжалостный зверь. Я представляю его лицо, искаженное в агонии, и стыд сокрушает меня. Он доверял мне, а я позволила ему умереть в одиночестве.

В груди все горит от обиды. Обиды на себя за то, что отвлеклась на детские фотографии. Обиды на полицию, которая не торопилась приезжать и больше часа допрашивала меня о том, что у меня нашли детское порно. Обиды на семью Ксеро за то, что они так ужасно обращались с ним и другими, что он был вынужден оборвать их жизни, и теперь государство оборвало его жизнь в отместку.

Телефон у моей ноги вибрирует, и я вздрагиваю.

Тот, кто выдает себя за Ксеро, пытается со мной связаться. Я опускаюсь на пол, беру телефон и смотрю на экран.

Наслаждаешься зрелищем?

Мои ноздри раздуваются. Как он, блядь, узнал, что я смотрю казнь? Он что, хакер? Он следит за мной через камеру моего телефона? Он видит, как я сижу на полу и плачу над видео его смерти?

Я не отвечаю. Не хочу доставлять ему гребанное удовольствие.

Он прислал фотографию секс-контракта, который я подписала, в котором были изложены условия моих отношений с Ксеро. В правом углу — отпечаток моих губ, накрашенных фиолетовой помадой «Дэмсон». Я помню, как целовала эту бумагу. Я помню, как представляла, что целую его.

Ярость разгорается в моей груди, наполняя вены расплавленным огнем. Я должна отнести этот телефон в полицию и заявить о домогательствах к тому, кто стоит за этими сообщениями, но меня переполняет желание поставить его на место. Вмазать ему по ебалу словами, разбить в кровь его самодовольную рожу.

Он пишет:

Было ли что-то между нами на самом деле?

Мои пальцы дрожат, когда я набираю ответ:

— Знаете, что может быть более жалким, чем тюремный охранник, который жестоко обращается со своими подопечными? Тот, кто роется в вещах мертвеца, чтобы приставать к своей девушке. Телефон, с которым вы играете, принадлежит Ксеро. Как бы вы ни старались подражать ему, вам никогда не сравниться с его величием.

Появляются три точки, и я стискиваю зубы, ожидая, что он скажет дальше. Надеюсь, что-нибудь компрометирующее, чтобы я могла передать улики полиции. Надеюсь, он признается, что украл телефон, что он просто больной ублюдок, который развлекается с чувствами убитой горем женщины.

Ты не ответила на мой вопрос.

Я пролистываю назад, чтобы посмотреть, о чем он спрашивал. От повторного прочтения вопроса у меня перехватывает дыхание от чувства вины за то, что я бросила Ксеро у алтаря всего за несколько часов до его казни. Не успеваю я справиться с эмоциями, как на экране появляется еще одно сообщение.

С моей точки зрения, ты использовала меня ради славы.

Не задумываясь, я набираю ответ:

— Кража телефона Ксеро не делает тебя им, придурок. То, что у меня было с Ксеро, было настоящим, а я могу отличить настоящего мужчину от личинки.

Появляются три точки, но с меня, блядь, хватит этого подонка. Прежде чем он успевает напечатать сообщение, я беру заколку для волос и вставляю ее в крошечное отверстие на боковой панели телефона. Когда металлический лоток выдвигается, я извлекаю SIM-карту и бросаю ее на тумбочку.

— Да пошел ты нахуй со своим придурком, — бормочу я. — Он не получит удовольствия, сводя меня с ума.

Я открываю ящик стола и засовываю телефон внутрь, решив оставить его там навсегда. Тот, кто пытается меня запугать, может выть на гребаную луну.

Я НЕ ДОБЫЧА.

 

СЕМЬ