Дорогая Аметист,

Я был в ужасе, когда прочитал о том, что твой учитель воспользовался тобой в столь юном возрасте. Не просто в ужасе — меня, блядь, переполнила такая ярость, что я раскрошил зубы, скрипя челюстью, и во рту остался привкус крови. Я представлял его гребаную рожу, его руки, его рот, и мне хотелось, мать твою, чтобы он был еще жив, чтобы я мог добраться до него и показать ему, что такое настоящая медленная смерть.

Пожалуйста, прими мои извинения за мою предыдущую вспышку гнева. То, что ты сделала, было актом правосудия, а не убийством. Этот ублюдок заслуживал медленных пыток — часов, дней, недель агонии, — и ему, сука, повезло, что он умер быстро. Ты была добра к нему. Ты была милосердна. Он не заслуживал даже этой милости.

Предложение твоей команды адвокатов признать тебя невменяемой было блестящим ходом. Я полагаю, что ваши данные о несовершеннолетних правонарушителях теперь либо засекречены, либо удалены, и никто никогда не узнает, что маленькая девочка с фиолетовой помадой на губах столкнула педофила с крыши. Никто, блядь, кроме меня.

Я восхищаюсь твоей смелостью и стойкостью и хочу узнать о тебе больше. Я хочу знать, о чем ты думала, когда смотрела, как он падает. Я хочу знать, дрожали ли твои руки после того, как ты толкнула его, или ты стояла неподвижно, как статуя правосудия с завязанными глазами? Я хочу знать, снится ли он тебе до сих пор, и если снится, то молит ли он о пощаде или уже молчит с разбитым черепом.

Зачем такой милой девушке, как ты, писать такому убийце, как я? Вас не пугает, что вы связались с еще одним монстром?

Спасибо за фотографию. Ты прекрасна как снаружи, так и внутри. Я смотрел на твое лицо час, два, три — я потерял счет времени, пока охранник не постучал дубинкой по прутьям и не спросил, не сдох ли я нахуй. Я смотрел на изгиб твоих губ, на линию твоей челюсти, на этот разрез глаз, в котором я могу утонуть, и у меня стоял так, что резинка тюремных штанов врезалась в живот. Я представлял, как трахаю тебя, глядя в эти глаза. Я представлял, как ты смотришь на меня, пока я вхожу в тебя, и твой взгляд говорит мне, что я не просто мясо, которое государство решило поджарить на электрическом стуле.

Пожалуйста, пришли еще.

Ксеро

P.S. Что заставило тебя покрасить одну сторону волос в блонд? Черная половина — это твой натуральный цвет?

Я хочу знать, какой ты была до того, как стала наполовину светлой. Я хочу знать, что заставило тебя разделить себя на две половинки — одна в тени, другая на свету. Я хочу знать, какая из них смотрит на меня сейчас.

ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Спустя несколько часов я уже почти забыла о тех сообщениях. Почти. Они остались где-то на периферии, как тени, которые исчезают, когда на них смотришь в упор, но возвращаются, стоит отвернуться. Я заставила себя сосредоточиться на другом — на деле, которое нельзя было откладывать.Я еду через весь штат в маленький хозяйственный магазин на окраине Кармела, штат Нью-Джерси. Здесь пахнет деревом, металлом и старостью. Я покупаю перекись водорода. Только наличные. Никаких камер видеонаблюдения на входе, никаких свидетелей, которые запомнили бы мое лицо. Такие заведения существуют в слепых пятнах системы — специально для людей вроде меня, которым нужно исчезать бесследно.

Я сдерживаю желание зайти в соцсети Джейка. Мне не нужно знать, заметил ли кто-то его отсутствие, ищут ли его, плачет ли по нему хоть одна живая душа. К этому часу его уже закопали там, где я его оставила — в сырой кладбищенской земле, где старые кости принимают нового гостя. Его тело разлагается, черви делают свою работу, и все следы, все улики, все доказательства того, что Джейк Райли когда-либо существовал, исчезают вместе с его гниющей плотью.

Я не буду наводить справки. Я не буду рисковать.

В лесу, вдали от дорог и случайных прохожих, я сжигаю мешок с окровавленными остатками. Пламя жадно пожирает пластик, бумагу, ткань. Запах гари смешивается с влажной лесной прелью. Я смотрю, как огонь уничтожает улики, и чувствую только пустоту.

Затем мойка машины. Горячая вода, сильная пена, тщательная обработка каждого сантиметра салона. Я плачу наличными и не оставляю чаевых.

Дома я продолжаю ритуал очищения. Кухня должна быть стерильной. Я тру поверхности с ожесточением, сдирая несуществующие пятна, уничтожая молекулы, которые могли бы выдать меня. Горячая вода с мятным маслом — резкий, чистый запах, перебивающий все остальные.

Когда я открываю холодильник, чтобы проверить праздничный торт, я замираю.

Дырка в его боку исчезла.

Белые разводы, похожие на следы спермы или яда, растворились в воздухе, в сахарной глазури, в моей памяти.

Я выбрасываю торт в мусорное ведро. Мне все привиделось. Усталость, стресс, чувство вины — они играют с моим разумом жестокие шутки. Надо было больше спать. Надо было меньше думать о Ксеро.

В дверь звонят.

Я смотрю на настенные часы. 19:15. Слишком поздно для гостей. Слишком рано для призраков.

Я выпрямляюсь, чувствуя, как мышцы спины напрягаются в ожидании. Поворачиваю голову к окну, выглядываю на задний двор.

Там кто-то есть.

Среди деревьев, в тени, где вечер сгущается в ночь, стоит фигура. Лунный свет скользит по капюшону, по длинному плащу, и на мгновение мне кажется, что сама Смерть пришла за мной — современный Жнец в одежде с чужого плеча. Я прищуриваюсь, наклоняю голову, пытаясь разглядеть черты, но тьма слишком густая.

Фигура не двигается. Стоит и смотрит.

Снова звонок в дверь. Громче, настойчивее.

— Аметист? — низкий голос с другой стороны дома.

Я оборачиваюсь, вырываясь из оцепенения.

— Гэвин?

— Это я.

Я бегу к входной двери, и облегчение смешивается с раздражением. Открываю.

Гэвин стоит на пороге, и вечерний свет придает его лицу болезненно-желтый оттенок. Он качает головой в своей привычной манере — этот жест всегда напоминал мне фигурку Фанко, дергающуюся на пружине. Его улыбка кривая, одна сторона лица словно стекает к подбородку, как расплавленные часы с картины Дали.

Он не брился сегодня — рыжеватая щетина неровными пятнами покрывает квадратную челюсть, контрастируя с клубничным отливом волос.

Я не двигаюсь с порога. Не приглашаю войти. Но Гэвин и не ждет.

Он проходит мимо меня, уверенно, будто имеет на это право. Направляется прямо на кухню.

— Покажи мне, что случилось, —