Ксеро, прижавшись ухом к двери камеры, и записывал каждое слово. Потом Ксеро казнили, а охранник нашел телефон и теперь развлекается.

Второй: у меня нервный срыв. Комплексная галлюцинация, вызванная травмой, горем, чувством вины. Я придумала эти сообщения, потому что мой разум не выдерживает реальности.

Третий вариант невозможен.

Он не мог пережить два удара током. Он не мог пережить пламя. Даже если бы каким-то чудом выжил, он не стал бы писать мне непристойности из тюремного лазарета.

Он снова пишет.

Была ли твоя любовь ко мне ложью?

— Нет, — шепчу я.

Были ли ложью те письма, которые ты отправляла со своими фантазиями?

— Нет.

Слезы текут по лицу. Я не вытираю их.

Вчера Ксеро умер. На глазах у камер, у свидетелей, у репортера New Alderney Times. Ни один охранник не мог подслушать наш разговор во время грозы — мы говорили шепотом, прижавшись губами к динамикам.

У меня нервный срыв. Мне нужна помощь.

В следующий раз, когда ты позволишь мужчине прикоснуться к тому, что принадлежит мне, ты найдешь его частицы тела у себя под подушкой.

Я перехожу к контактам. Доктор Сэйнт. Номер экстренной помощи. Один звонок — и это закончится. Один звонок — и я признаю, что схожу с ума.

Не веришь мне? Загляни под подушку.

— Нет.

Я не оставлял тебе выбора.

Мое дыхание учащается. Сердце колотится где-то в горле, в ушах, в висках. Я зажмуриваюсь, сжимаю веки так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды. Я пытаюсь прогнать эти сообщения, убедить себя, что их нет, что это игра воображения.

Телефон вибрирует. Снова. Снова. Снова.

Вибрация проникает в пальцы, в ладони, в кости.

Я не остановлюсь. Мой разум не успокоится, пока я не поднимусь наверх и не проверю.

Ноги дрожат. Я с трудом выхожу из кухни, ступая по кафелю так, будто он превратился в трясину. Каждый шаг дается с усилием. Цепи — цепями моих грехов, моих нарушенных обещаний, моих неудач — тянутся за мной, звенят, впиваются в щиколотки.

Ксеро.

Я поднимаюсь по лестнице. Стараюсь не думать о том, что найду наверху. Выброшенную сим-карту? Или что-то более страшное?

Каждая ступенька стонет под моим весом. Воздух становится холоднее с каждым шагом. Мое дыхание вырывается из горла короткими, рваными всхлипами — мольба о пощаде, которую никто не слышит.

Что доктор Сэйнт говорил о том, как поддаваться иллюзиям?

Я не помню. Этот разговор стерся из памяти, как и первые десять лет моей жизни — пустота, затянутая туманом.

Дверь в спальню приоткрыта.

Я не обращаю внимания на дрожь, бегущую по спине. Не обращаю внимания на голос в голове, который кричит: «Беги!»

Что я найду? Труп Джейка в шкафу? Его останки под одеялом?

Сдаться иллюзии? Позвонить доктору?

Сфотографировать.

Слова возникают в голове сами. Чужой голос, чужие интонации. Но знакомые. Я знаю этот голос.

Я сосредотачиваюсь на задаче. Открываю дверь.

Лунный свет просачивается сквозь щель в шторах. Утром шторы были задернуты. Я помню. Я всегда задергиваю шторы.

Я сдерживаю всхлип.

SIM-карта лежит на тумбочке. Я не убирала ее. Оставила там, как вещественное доказательство собственного безумия.

Загляни под подушку.

Дрожащими пальцами я отодвигаю подушку.

Конверт.

Кроваво-красный. Цвет запекшейся крови. Тот самый цвет, в который я крашу конверты для писем Ксеро. Я покупаю эту бумагу в маленькой лавке на углу, плачу наличными, и продавщица, пожилая женщина с седыми волосами и добрыми глазами, никогда не спрашивает, зачем мне столько красного.

Я открываю камеру. Фотографирую конверт. Снимок получается резким, четким, безжалостным в своей документальности.

На конверте моим почерком — округлым, аккуратным, выверенным — написан адрес.

Ксеро Гривз

Идентификационный номер заключенного 99931

Государственная тюрьма Нью-Олдерни

Лонгис-стрит, 10

Бомонт, Северная Каролина 83725

В моей голове даже всплывает образ почтовой марки. Почтовый штемпель. Дата отправления, которую я никогда не узнаю.

Что, черт возьми, я найду внутри?

 

ДЕВЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни,

Дорогая Аметист,

Спасибо за вторую фотографию. Я смотрел на неё так долго, что охранник трижды проходил мимо камеры и каждый раз стучал дубинкой по прутьям, проверяя, не случилось ли со мной чего. Мне нравятся твои веснушки. Они рассыпаны по переносице, как звёзды, как брызги, как следы от поцелуев, которые я никогда не смогу оставить. Есть ещё фотографии? Пожалуйста. Мне нужно больше. Я не надышался тобой.

От проницательности твоего последнего письма у меня перехватило дыхание. Ты спросила, было ли в убийстве моей сводной семьи нечто большее, чем просто обида. Что натолкнуло тебя на эту мысль? Что ты увидела между строк, чего не видел никто другой — ни следователи, ни психиатры, ни адвокаты, которые пытались выстроить защиту? Я думал, что хорошо спрятал это. Я думал, что только я знаю правду.

Ты не против, если я пришлю тебе фото своей реакции? Не той, что на лице, а той, что в штанах. Ты заслуживаешь знать, как твои слова действуют на меня. Как каждая буква, написанная твоей рукой, отзывается во мне дрожью, от которой гремят цепи на кровати.

Ксеро

P.S. Расскажи мне что-нибудь такое, чего ты никогда никому не рассказывала. Я хочу узнать твою самую страшную фантазию. Не ту, которую ты носишь на поверхности, как украшение. А ту, что живёт глубоко внутри, в тёмном углу, куда ты боишься заглядывать. Ту, от которой у тебя перехватывает дыхание ночью, когда ты одна.

Я хочу знать, каким ты видишь меня в этих фантазиях.

 

ДЕСЯТЬ

АМЕТИСТ

В ушах у меня шумит кровь — густо, тяжело, как смола. Я так крепко сжимаю красный конверт, что бумага морщится под пальцами, впивается в кожу своими краями. Это слишком реально, чтобы быть галлюцинацией. Слишком плотное, слишком весомое, слишком осязаемое. Но я заставляю себя вспомнить.

Я слышала, как Джейк шевелился в шкафу. Слышала скрип дерева под его весом, когда он опирался о дверцу. А потом он упал — холодный, тяжелый, безжизненный — и громко стукнулся о деревянные половицы. Этот звук до сих пор живет в моих ушах, глухой, окончательный.

Если мой разум способен вообразить мертвое тело в шкафу и черного призрака, который преследует меня по пятам, то он, черт возьми, вполне способен заставить меня думать, что я держу в руках простой конверт.

Свободной рукой я поднимаю телефон. Фотографирую то, что держу. Проверяю приложение камеры.

Конверт на месте. Красный, четкий, бесспорный.

Но это ничего не доказывает. Доктор Сейнт всегда