в пижаму и ложусь к нему. У меня небольшая полутораспальная кровать, и нам приходится тесниться, чему я несказанно рада.

Он пропускает меня к стене и обнимает. Дышит мне в спину, кладёт горячую ладонь на живот и ласково целует макушку.

Мне кажется, я сейчас растаю, как сахар в кипятке. Как же я сейчас счастлива. Как будто я бежала-бежала все эти дни за наградой и наконец её получила. Непередаваемые чувства.

Просыпаюсь от луча солнца, заглядывающего сквозь лёгкие занавески, переворачиваюсь на другой бок, и нос начинает что-то щекотать. Раскрываю глаза и вижу на подушке огромный букет ромашек.

На часах восемь. А мы собирались в шесть поехать кататься на кайте в Сестрорецк. Не успеваю полноценно огорчиться, как замечаю записку.

«Малыш, ты сладко спала. Не стал тебя будить. Жду тебя на споте».

И номер телефона наконец-то оставил.

Довольная сажусь на кровать и вытаскиваю один цветок из букета.

Начинаю дёргать по лепестку и проговаривать «любит», «не любит». Когда остаётся последний на «любит», счастливая падаю навзничь на подушку, повторяя: «любит, любит, любит».

12. Доверчивость души невинной

Очень хочется поскорее увидеть Женю, но с мольберта на меня взирает Давид, которого надо закончить. Мама меня и так с трудом отпустит, а с нетушованным Давидом вообще без вариантов.

Затачиваю ножом карандаш и сажусь за работу. Минут за сорок, максимум за час закончу, позавтракаю и отпрошусь.

— Привет, мам! Как съездили? — Захожу в столовую и стараюсь по её реакции считать, удался ли мой план с бабулей. От неё вестей пока нет.

— Привет, Татуль! Замечательно! Ой, они такую шикарную террасу в лесу построили. Там выдвижное остекление на пульте, газовые такие штучки, как в ресторанах для отопления. Красота. А какую им набережную на Ладогу оборудовали в посёлке.

Мама продолжает расписывать, как хорошо у её родителей. Она мечтает уговорить папу продать эту дачу, которая переходила из поколения в поколение, и переехать в новый коттеджный посёлок к бабушке с дедушкой. Но папа, как и я, ни в какую. Здешняя атмосфера непередаваемая. Будто всё пропитано духом творчества и созидания.

Наверняка, Женя и подхватил его, а не я вдохновляю. Но приятно, что он думает на меня, а не на Ахматову, Репина, Шостаковича и Бродского.

— А про меня бабушка спрашивала? — Уже слишком жирно намекаю на тот разговор.

— Да, жалела, что вы не приехали. Она вам плюшек испекла. После завтрака на пополам съешьте одну, остальное чайкам разбросай.

— Чайки рыбу едят. Им тяжело от глютена, мам. А нам с Олей как раз.

— Да! Целлюлит вам как раз отращивать.

— Мам! Я вешу сорок семь килограммов!

Как же бесят её ограничения. Мне уже на диспансеризации сказали, что у меня едва ли не дистрофия, а мама всё проецирует на нас свой резкий скачок веса в подростковом периоде и следит за каждой калорией. И естественно винит в этом свою маму, а потому её стряпня в нашем доме почти под запретом.

Я же уже съела шаурму на наделе, значит, никаких плюшек. Чокнутая. Только РПП нам разовьёт.

— Сегодня сорок семь, завтра шестьдесят семь.

— И что? Грудь наконец появится. Я не против!

— Много ты понимаешь… Ладно, — уступает с видом великого одолжения, — одну и всё!

— Я могу мальчиком их отдать, — робко предлагаю.

— Оборванцам-то этим? Ну, подкорми, дело хорошее. Как Давид?

— Закончила.

— Позавтракаешь и садись за Сократа. Или ты поедешь на рисунок?

Блин! Вспоминаю, что у меня сегодня занятие, а я обещала Жене прийти. Как быть? Заехать в Сестрорецк, немного побыть с ним, а потом поехать? Успею под конец. Да, пожалуй, так и сделаю, зато отпрашиваться не надо.

— Поеду.

К моему удивлению, мама даже не проверяет мой рисунок и спокойно отпускает меня на Ваську. Видимо, она так сейчас озадачена своим желанием переехать в Шлиссельбург, что на меня забила.

Такое настроение сегодня цветущее, что хочется и внешне его передать.

Надеваю белое воздушное платье с подъюбником, собираю свой тубус и выхожу из дома. Когда мама не давит, даже дышать легче.

Прям у нашего забора стоит самокат, наверное, Олька арендовала и кинула. Захожу в приложение, бронирую его и обнаруживаю, что зарядки хватит не только до станции, а и до Сестрорецка. С удовольствием прокачусь и позвоню бабуле.

— Алло! Бабуль, привет!

— Татуленька, привет, моё солнышко! Ну что же ты ко мне не приехала? Я так тебя ждала!

— Бабуль, чувствовала себя не очень. Женские дни, ну понимаешь!

— Татуля, об этом вслух не говорят! Поняла. Ну что могу сказать? Моя дочь — упёртая ослиха! Ничего не хочет слышать ни про Мархи, ни про МГУ. Строгановку ещё может, но туда не поступить, сама понимаешь. Двадцать мест.

— Бабуль, ну что же делать? Я так хочу подальше уехать!

— Солнышко! А может, к нам с дедушкой переедешь? Мы же рядом с академией живём. Думаю, мама не будет против. А то пока доберёшься с Петроградки.

— Бабуль, да там четыре станции метро. Это не аргумент для мамы. Но всё равно спасибо тебе!

Настроение падает на дно, последняя надежда моя разбилась в крах. Ещё как минимум пять лет мне жить с мамой и терпеть это.

Доезжаю до пляжа кайтеров будто за минуту, настолько я ушла в свои думы и отчаяние. Оставляю на парковке самокат и иду к споту.

Женю замечаю сразу. Не знаю как, но я сразу нашла и узнала его ярко-синий кайт. И он, можно подумать, чувствует меня и поворачивает кайт в сторону берега. Несётся с сумасшедшей скоростью, делает эффектное сальто и мчится ко мне.

Скидывает свой огромный парус, бросает доску и бежит ко мне.

Подхватывает, кружит, целует так, чтобы окончательно мне сорвало крышу.

Во рту слабосоленый вкус залива, кока-колы и чего-то пряного.

— Дэмн! Тебя так идут эти платья барышень! Дико секси! Топ! — Делает мне комплимент Женя, а я готова взмыть в небо от счастья также, как он на своей доске.

— Спасибо!

— Ты расстроенная. Что случилось?

— Да бабушка поговорила с родителями, и они всё равно ничего не хотят слышать про поступление в Москву. А я до последнего надеялась.

— Малыш. Ты можешь потом перевестись, это не конец. Не расстраивайся. Варики всегда есть. Я знаю ходы, — задорно подмигивает.

— Знаешь, такое отчаяние чувствую, что вообще не хочу учиться. Вот сейчас надо на допы ехать, а мне плевать. Буду сидеть и смотреть, как ты катаешь. Ничего не хочу.

— Хэй, бемби, — Женя обнимает меня крепче, и я чувствую, как моё платье становится влажным