все мужики, миледи, — ответила Грета. — Да и бабы у станков… Кузнец Фридрих особенно. Руки у него вечно в ожогах да занозах.

— Отлично. Этому кузнецу мы и отдадим на пробу. Бесплатно. Пусть мажет. Скажет, помогает ли. — Я протянула горшочек Грете. Она взяла его осторожно, как драгоценность, принюхиваясь.

— А… а от кашля? — робко спросила она, глядя на меня. — У Фрица… у Эльзиного малого… лучше не стало. Кашляет, бедняжка, не переставая.

Я вздохнула. Бедолага, Фриц! Пневмонию подорожником не вылечишь. Но облегчить…

— Мать-и-мачеху ты знаешь? Листья?

— Знаю, миледи! У ручья растет!

— Собери. Сухие лучше, но свежие тоже сойдут. Горсть. Залей кипятком. Пусть настоится. Потом поить теплым настоем. И пусть дышит паром над горячей водой, если сможет. — Я видела, что Грета запоминает с трудом. — Марта, сходи с Гретой к Эльзе. Помоги. Покажи, как заваривать травы, да ещё мёда отнести.

— Сейчас, миледи! — Марта кивнула, уже наливая воду в кувшин.

Они ушли. Я осталась на кухне с Годфри. Он молча смотрел на горшочек с мазью, на ступку с остатками зелени, на меня.

— Знания, — проговорил он наконец. — Вы барыня, совсем стали не похожи на себя прежнюю. Раньше вас с книгой в руках не встретишь, а теперь ночами в библиотеке пропадаете!

— Жить хочешь — умей вертеться, — я устало улыбнулась. — Мы начали с малого, Годфри. С участка земли. С горшка мази. С одного ребенка. Но это начало. — Я посмотрела в окно, где над нашей самодельной компостной кучей уже кружились первые любопытные мухи. — Главное продолжать!

Глава 17

Несмотря на раннее холодное утро в Ольденхолле, работа во всю кипела. У компостной кучи уже копошился Бертольд, сонливо переворачивая вилами вонючее содержимое по моему вчерашнему наставлению. Рядом с ним, к моему удивлению, стоял Конрад, упирая руки в боки. Его угрюмое лицо было по прежнему недоверчивым, но уже без открытой враждебности.

— Миледи! — Дверь распахнулась, ворвалась Марта. Ее лицо сияло, как полированное серебро. — Фриц! У малого кашель… почти прошел! Дышит ровно! А Фридрих-кузнец… его рука! Воспаление спало! Говорит, мазь — чудо! Люди… люди шепчутся, миледи! Шепчутся!

Она запыхалась, сжимая в руках грязный, но аккуратно вымытый горшочек из-под мази.

— Вот, Грета вернула. Говорит, спасибо. И… — Марта понизила голос, оглянувшись, — …спросила, не сделаете ли еще? Для деревни. Мало ли что.

Я улыбнулась, забирая пустой горшочек из её рук.

— Сделаем, Марта. Я научу тебя ее готовить. Иди, вымой руки с мылом. Тщательно. Потом соберем подорожник и тысячелистник. Ты покажешь мне, где их больше всего. И я покажу тебе, как не ошибиться.

Марта замерла, ее глаза округлились.

— Меня… учить? Готовить лекарства? Да я… я неграмотная, миледи!

— Грамота здесь ни при чем, — я снова улыбнулась. — Здесь нужны глаза, руки и чистое сердце. У тебя все это есть.

Мы вышли в сад. Утро было прохладным, роса ещё блестела на сорняках. Марта, волнуясь, повела меня к зарослям у ограды.

— Вот тут, миледи… подорожник, как вы показывали. А вон там, у камней — тысячелистник. И крапивы… тьма.

— Хорошо, — кивнула я. — Теперь смотри внимательно. Подорожник — лист должен быть целым, сочным, без желтизны и дыр. Вот этот — идеальный. А этот — вялый, не берем. Тысячелистник — срываем верхушки с цветами, пока они белые и свежие. Поняла?

— Поняла, миледи, — Марта осторожно сорвала лист подорожника, сверяя с моим образцом. Ее движения были неуклюжими, но сосредоточенными. — А… а если кто порежется при сборе?

— Промыть ранку чистой водой. И сразу приложить чистый лист подорожника, — ответила я автоматически. — Сок его — лучшее средство. Запомнила?

— Запомнила, — кивнула она, уже срывая следующий лист с большей уверенностью.

Мы наполнили корзину. Вернувшись на кухню, я разложила травы на ткани.

— Теперь — чистота, Марта. Стол протри начисто. Руки — снова вымой с мылом. Ступку вымой щеткой и ошпарь кипятком.

— Ошпарить? Зачем? — удивилась она, но послушно схватила щетку.

— Чтобы убить невидимую заразу, — объяснила я. — Микробы. Они вызывают нагноение. В чистой ступке — чистая мазь. Без микробов. Понимаешь?

Марта кивнула, широко раскрыв глаза. Для нее «микробы» были чем-то вроде злых духов, но связь между чистотой и здоровьем она уловила мгновенно. Она драила ступку с таким усердием, будто от этого зависела жизнь.

Пока Марта возилась, в дверь постучали. На пороге стоял Годфри. Его единственный глаз был серьезен.

— Миледи. Конрад вас просит. Стоит у ворот и отказывается уходить, пока вас не увидит.

— Крестьянин Конрад? Один?

— Один. Говорит… поговорить хочет. С глазу на глаз.

— Хорошо, я сейчас выйду.

Я сняла фартук. Сердце забилось чуть чаще. Угрюмый скептик. Что ему нужно?

Конрад стоял посреди двора, рядом с компостной кучей, которую Бертольд уже перевернул. Он переминался с ноги на ногу, избегая моего взгляда.

— Ну? — спросила я, останавливаясь в шаге от него. — Говори, Конрад. Я слушаю.

Он крякнул, пнул сапогом ком земли.

— Эта… ваша мазь. Фридриху помогла. Рука у него… гнить перестала. Он теперь топор держать может. — Он замолчал, с трудом подбирая слова. — А у меня… у меня баба. Грудь болит. Кашляет. Не как Фриц, но… надсадно. Мяту заваривали — не помогает. Может… у вас лекарство… есть? — Он выпалил это быстро, с вызовом, как будто ожидал отказа или насмешки.

Я смотрела на него. На этого грубого, недоверчивого мужчину, который пришел просить помощи для жены. Не из доверия. Из отчаяния. Мне стало его жаль.

— Есть, Конрад, — сказала я спокойно. — Но не волшебное. Поможет ли — не знаю. Но попробовать можно. — Я повернулась к кухонной двери. — Марта! Принеси баночку с отваром мать-и-мачехи! И чистую тряпицу! И мёд, если ещё остался…

Марта появилась почти мгновенно, протягивая небольшую глиняную баночку с мёдом, отвар и сверток чистой льняной ткани.

— Вот, миледи. Отвар еще теплый. И тряпица.

Я взяла и протянула баночки Конраду.

— Вот. Пусть пьет отвар теплым. Маленькими глотками. Три раза в день. И этой тряпицей, смоченной в теплой чистой воде, пусть растирает грудь. Два раза в день. Не холодной! Теплой! И пусть дышит паром над кастрюлькой с горячей водой. Всё запомнил?