посмотрел. Нейтрально. Будто согласился.

Правила.

У меня уже начиналась аллергия на это слово.

— Ты сегодня опять был идеальным, — сказала я, всё ещё глядя в окно.

Он ответил не сразу.

— Это претензия? — спросил он через несколько секунд.

Я обернулась. Он стоял у стола со стаканом в руке. Верхняя пуговица на белой рубашке расстёгнута. Лицо усталое, но не потерявшее формы. Он всегда сохранял форму. Даже после матча. И ночью. Даже в гостиничном номере.

— Не знаю, — протянула я. — Пока только наблюдение.

Он кивнул и сделал глоток воды.

— Хорошо.

Вот и всё. Я вдруг рассердилась сильнее, чем ожидала.

— Тебе не бывает трудно? — спросила я.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Сейчас о чём именно?

— О жизни, Артур.

Вопрос прозвучал глупее, чем я рассчитывала.

Он поставил стакан на стол.

— Конкретнее.

— Конкретнее? Хорошо. Тебе не бывает трудно всё время быть таким? — Я неопределённо повела рукой. — Собранным. Спокойным. Правильным. Как будто у тебя внутри не человек, а хорошо настроенный механизм.

Он молчал.

Я продолжила, хотя уже понимала, что захожу не туда. Но остановиться не могла.

— Мы весь день где-то были. Я улыбалась, сидела, вставала, говорила нужные вещи, молчала, когда надо молчать. И ты всё время рядом. Но тебя как будто нет. Точнее, ты есть, но только в правильной версии. А я даже не понимаю, ты вообще что-нибудь чувствуешь по поводу всего этого?

Последние слова прозвучали тише.

Хуже.

Почти честно.

Он некоторое время смотрел на меня, и я успела заметить, как изменилось его лицо. Совсем немного. Будто что-то внутри него закрылось плотнее.

— Ты хочешь сейчас серьёзный разговор? — спросил он.

— Я хочу понять, с кем живу.

— Ты живёшь со мной по условиям, которые были понятны заранее.

Я усмехнулась.

— Понятны? Мне был понятен срок. Понятен пункт о публичном образе. Понятно, что я должна быть бриллиантом для публики. Но нигде не было написано, что ты настолько… закрыт.

— Это не имеет отношения к договору.

— Всё имеет отношение к договору, — сказала я. — Именно в этом проблема. У нас всё в него упирается. В еду, в поездки, в то, как я стою рядом с тобой. То, что я говорю журналистам. Даже молчание у нас, кажется, по контракту.

Он ничего не ответил.

Тишина в номере стала плотнее. Не ссора даже. Пока ещё нет. Скорее момент, когда оба понимают, что следующая фраза уже что-то испортит.

Я пошла к столу, налила себе воды и сделала глоток Внутри у меня уже всё тряслось, а снаружи я всё ещё выглядела прилично.

— Мне сегодня одна женщина сказала, что главное — быстро понять правила, — произнесла я.

— И?

— И я подумала, что у тебя, наверное, на всё есть правило. На улыбки и паузы. На жену. Как держать дистанцию. Не отвечать, когда тебе задают нормальный человеческий вопрос.

Он посмотрел на меня так, будто взвешивал, стоит ли вообще отвечать. Вот это меня и добило.

— Скажи хоть что-нибудь настоящее, — вырвалось у меня. — Не правильное или удобное. Не по схеме. Настоящее.

Он медленно выдохнул.

— Сейчас?

— Да, сейчас. А когда? После согласования с агентом?

В его взгляд стал резче. Наконец-то. Живой! Я успела заметить.

— Не надо, — сказал он.

— Что именно?

— Говорить в таком тоне.

Я коротко рассмеялась.

— В каком? В человеческом?

— В истеричном.

Я замерла.

И вот это было уже больно. Не потому что он крикнул. Он не кричал. Наоборот. Сказал тихо. Именно это и было больно. Слово легло точно и холодно. Как медицинский инструмент.

— Это, по-твоему, истерика? — спросила я.

— По-моему, ты устала и ищешь повод перевести это в конфликт.

— Нет. Я ищу хоть какую-то точку, в которой ты перестаёшь быть идеально собранным объектом.

— Я не объект.

— Тогда веди себя как человек.

Он помолчал.

— Я и веду себя как человек.

— Нет, Артур. Ты ведёшь себя как инструкция к самому себе.

После этих слов он отвернулся. Прошёл к окну, встал спиной ко мне. Руки в карманах. Плечи напряжены ровно настолько, чтобы это заметил только очень внимательный человек.

Я заметила.

И вдруг на секунду захотелось замолчать. Просто остановиться. Не потому что страшно. Просто, ещё немного, и мы скажем друг другу уже не то.

Но было поздно.

— Ты вообще хотел этот брак? — спросила я.

Он не обернулся.

— Это не тот вопрос, который что-то изменит.

— Изменит для меня.

— Для тебя что именно изменится?

— Может быть, я пойму, была ли я просто удобным решением.

Он повернул голову.

Медленно.

— Ты была решением, на которое согласилась сама.

Я почувствовала, как в груди стало пусто.

Фраза была честная. И от этого особенно жестокая.

— То есть, да, — сказала я.

— То есть взрослые люди приняли решение.

— Очень красиво сказано.

— Это правда.

— А всё остальное? То, что я здесь одна, в чужой стране, рядом с человеком, который почти не разговаривает? Это тоже просто правда?

— Да.

Он ответил сразу.

Без смягчения.

И вот это стало первой настоящей трещиной.

Ты задаёшь вопрос не потому, что ждёшь хорошего ответа. Надеешься хотя бы на человеческий. А получаешь точный. Почти безжалостный.

Я поставила стакан на стол чуть сильнее, чем хотела. Вода дрогнула у края.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила я. — Я всё время пытаюсь найти в тебе хоть какую-то нормальную человеческую реакцию. Не идеальную. Просто нормальную. А ты каждый раз отвечаешь так, будто я ещё один пункт в бумагах.

Он снова посмотрел на меня.

— Ты хочешь, чтобы я тебя обманывал?

— Я хочу, чтобы ты хоть раз не спрятался за формулировку.

— Это не формулировка.

— Нет? Тогда что?

Он сделал паузу.

Очень короткую.

Но я уже знала, что не хочу слышать следующую фразу.

— Это контракт, Ксения.

Вот и всё.

Слова прозвучали негромко. Без нажима. Почти устало. Но они легли между нами сразу, как стена, которую раньше я только ощущала краем глаза.

Это контракт.

Не брак. Не сложная человеческая ситуация.

Контракт.

Юридический документ.

Срок — год.

Пункт о дистанции.

Пункт о вопросах.

Пункт о публичном бриллианте.

Я смотрела на него и чувствовала не ярость. Разочарование. Почти взрослое. Такое, которое не требует слёз немедленно. Просто делает внутри пусто.

— Понятно, — сказала я.

Он, кажется, ждал чего-то ещё. Может быть, новой реплики. Или возражения. Но я уже не хотела ничего выяснять. Попытка провалилась. Полностью. Не потому что он победил в споре. Спорить оказалось не с кем. Система не ссорится. Она просто напоминает условия.

Я сняла серьги, положила их на тумбочку и сказала:

— Тогда, наверное, на этом и остановимся.

— Ксения…

— Нет.