он шаг за шагом вытаптывает в ней смелость, гордость, уничтожает её, подчиняя, ломая и лишая воли. Ирис расплакалась. Снова. Сколько ж за сегодня она пролила слёз?

— Ч-что м-мне делать? — прорыдала бессильно.

Она ненавидела бессилие. Презирала слабость и нерешительность. А сейчас… сейчас презирала сама себя.

— Эх, девонька-девонька, — тяжело вздохнула Аарха, — нельзя так. Против рожна не попрёшь. Его светлость — потомок Забытых королей, древних демонов. Раздавит тебя, как мотылька. И ничего ты не можешь с ним сделать. Неровня вы, милая.

— П-почему он н-не убил меня?

Ирис всхлипнула. Умирать страшно. Умирать больно, но… сейчас бы она уже не боялась. Лишь бы сразу, не мучаясь. И не болело бы так тело, не терзалась бы душа.

— Ты хочешь умереть? — усмехнулась старуха.

Девушка упрямо замотала головой:

— Я хочу, чтобы умер он. Чтобы он сполна получил за всё! Ненавижу! Ненавижу. О, Древние, как я его ненавижу!

Она кричала, плача. Как так можно? Меньше чем за сутки разорвать её душу в клочки. Сломать её волю, превратить в скулящую зверюшку, ищущую утешение у обидчика.

— Тише-тише, — зашептала старуха. — Ты что? А если услышит? Эх, девонька. Гордость тебя погубит. Есть мужская сила. Сминающая преграду, уничтожающая врагов. Пожар, охвативший мир. Чума, истребляющая города. А есть женская. Чтобы победить, нам нужно покоряться, милая. Или ты не видишь, как он смотрит на тебя? Не понимаешь? Я наполовину слепа, но чувствую, как бешено он тебя хочет. Ненавидит, потому что желает. Так подчинись его желанию, смирись. Покорись своей судьбе, девонька. Будь с ним мягче. Будь нежной, кроткой.

Она с ума сошла? Ирис вздрогнула, отстранилась от старухи и гневно уставилась в морщинистое лицо:

— Он убил моих родителей.

Аарха пожевала дряблыми губами.

— Убийства — это дела мужчин. Они постоянно убивают друг друга, с этим ничего не поделаешь. А женщина…

— Он убил мою мать! Он… он обесчестил меня на их глазах, а потом убил их! А ты говоришь мне быть нежной с ним? Принять свою участь? Покориться?!

Старуха усмехнулась, отчего пористый сизоватый нос сполз к самому подбородку:

— А у тебя есть выбор, милая? Он всё равно будет брать своё, пока ему не надоест. Я вижу на твоих бёдрах синяки. И половина твоего лица обезображена. У тебя влагалище до сих пор кровит. Ты вот так хочешь жить дальше? Предположим, это всё я исцелю. Боль пройдёт. Но ты хочешь вот так? На что ты надеешься?

Девушка стиснула зубы. Поднялась, прошла и снова шагнула в ванную. Намылила волосы мыльным раствором. Ожесточённо натёрла тело пенистой губкой. Легла, подрагивая от эмоций.

— Что ты предлагаешь? — спросила сухо. Зубы её всё ещё стучали.

— Ты — женщина. Сдайся. Покори его своей нежностью. Своей страстью. И тогда ты победишь. Преврати пытку в наслаждение.

Старуха присела рядом и принялась расчёсывать её волосы гребнем.

— Женское сердце мягкое. Оно умеет прощать самые страшные вещи. Глупо бросать вызов разъярённому быку: он растопчет тебя. Покорись и победишь. Полюби того, кого ненавидишь. Дай ему то, чего он так жаждет. У тебя нет выбора, пойми, милая. Полюби, и он будет счастлив выполнить любое твоё желание. Перевернёт весь мир, вернёт тебе брата и всё королевство…

Ирис слушала её, закрыв глаза. Она тяжело дышала. Горло и нос неприятно жгло. Эмоции словно выгорели. «Покориться, чтобы победить, — бесчувственно размышляла пленница, — а потом ударить в спину. Аарха права: у меня нет выбора. Надо опуститься на колени и признать его власть».

Сегодня детство кончилось. И жизнь — кончилась. Ирис перестала быть собой — язвительной и весёлой, избалованной, но в целом доброй принцессой. Всё это осталось в прошлом. Он убил в ней её саму. Отныне единственный смысл жизни бывшей принцессы — месть. Да, она унизится до самой преисподней, преклонит колени, поцелует его руку и даст любую клятву, если понадобится. И потом… потом, когда враг будет уверен в её любви и преданности…

Она нанесёт удар.

В том, что Аарха — ведьма, Ирис убедилась опытно. Ни одна знахарка не смогла бы исцелить внутренние и внешние раны так искусно и быстро. Уже через час после нанесения мази щека и десна, нывшие с пощёчины на Лебединой лестнице, утихли. Внутри живота угасли пекло и резь, промежность перестала ощущаться набитой лезвиями. А ещё старуха как-то смогла убедить герцога перевести «вещь» в более комфортные условия.

Это тоже была небольшая комнатка, совсем рядом с покоями «хозяина» — почти напротив кабинета. В ней имелись две двери — в коридор и смежная, закрытая с той стороны, а ещё — небольшое окошко. В целом, вероятно, это было помещение для прислуги, дежурящей у спальни господина. Камина здесь не было, но, вероятно, он был в соседнем помещении, так как стена, к которой была приставлена кровать, ощущалась довольно тёплой. Матрас постелили толстый, шириной в ладонь, и лежать на нём оказалось куда как приятнее, чем на прежнем. Даже подушка — квадратная, тугая — была на месте. И одеяла — стёганные, тяжёлые — согревали.

Свернувшись под ними, девушка молча смотрела в темноту.

После пережитых потрясений, душа словно заледенела. Дышалось ровно и спокойно, сердце не болело. Правда, и желания отсутствовали. На ужин пленнице принесли кашу, простую, на молоке и с кусочками какого-то мяса. Ирис безучастно съела свою порцию, запила травяным настоем Ааархи, снова легла и уставилась в потолок.

Она ни о чём не думала. Совсем. Не вспоминала, не строила планов мести. Душа сгорела соломой, вылетела куда-то в трубу. Осталось лишь тело. Тело хотело спать, но глаза упорно не могли закрыться.

Так бы спать и спать, и не просыпаться. И чтобы никакие сны не снились.

Окно завесили одеялом, благодаря чему в комнате было тепло, и сквозняки не ползали по полу. Ирис знала: решись она броситься из окна — ничто не воспрепятствует. Стекла здесь не было. Решёток — тоже. Просто каменная стена, второй этаж, хотя по высоте скорее третий. И принцессу злило такое пренебрежение. Как будто герцог подчёркивал, что знает: решимости на самоубийство у пленницы не хватит. Это унижало.

— Я бы нашла смелость, — прошептала Ирис мрачно, возражая то ли ему, то ли себе. — Но не могу бросить Дайна одного.

Замок спал. Ни переклички дозорных, ни храпа лошадей или цокота копыт. Тишина.

Ирис зарылась лицом в подушку, поджала колени к груди, закрыла глаза и всё же провалилась в сон.

Она бежала по пылающему коридору Большого дворца. От жара лопались зеркала на стенах. Паркет дымился и обжигал босые ноги. Позади что-то ухнуло.