извращенцев своей наигранной невинностью.

Серафина ждет меня за обеденным столом, в джинсах и белой футболке, которую ей недавно прислали по почте, волосы собраны в высокий хвост. Она ангельски красива и мила, но с такой тенью мрака, которую я больше не могу игнорировать.

Я везу ее на Ламборгини в квартал с элитными магазинами и офисами на Лоуэр-Сэй-стрит. Она согласилась встретиться с психотерапевтом, связанным с мафией, чтобы начать разбираться со своими демонами, пока мы ищем ее брата.

— Это первый раз, когда я здесь днем, — говорит она с легкой хрипотцой в голосе.

— Ты бывала здесь ночью?

Ее лицо закрывается, так же, как всегда, когда я подбираюсь слишком близко к рассказу о времени в плену.

Я открываю перед ней дверцу машины, и она выходит на залитый солнцем тротуар. Мы молча переходим улицу. Если она пока не готова рассказать, что произошло, я не буду давить. Именно поэтому она встречается с профессионалом — с тем, кого не испугает тот факт, что она убийца.

— Помни, — говорю я, когда мы подходим к клинике с фасадом из стекла. — Моника связана этическими правилами своей профессии, но она по-прежнему часть системы. Поэтому никаких фамилий, поняла?

Серафина кивает, и я впускаю ее в офис.

Моника Сент — высокая брюнетка, с которой я познакомился через одного приятеля, страдавшего от игровой зависимости. Она оказалась достаточно любезной, чтобы выделить Серафине время без предварительной записи.

Она выходит из кабинета с ослепительной улыбкой.

— Лерой, сто лет не виделись. Чем могу помочь?

— Я привел ту самую клиентку, о которой говорил вашей секретарше, — говорю я. — Анджела Смит.

Моника жестом приглашает Серафину внутрь. Я задерживаюсь у выхода на случай, если что-то пойдет не так, но отгоняю эти мысли. Женщина-психолог не должна представлять угрозы для Серафины, да и Моника повидала многих клиентов из криминального мира. Они справятся.

Я выхожу на улицу, облокачиваюсь на окно, достаю запасной телефон и набираю кузена — Романа.

Он отвечает после первого же гудка.

— Лерой.

— Как там в тюрьме?

— Помойка. Бенито сказал, твой технарь может нарыть дерьма, чтобы вытащить меня отсюда к чертям.

— Ты хочешь, чтобы он добыл информацию?

— Ага. И поздравляю с тем делом — все прошло гладко. Никаких хвостов?

— Нет. — Ложь слетает с губ без усилий.

— У меня есть еще кое-что для тебя, — бормочет он. — Оказывается, Капелло крутил семейку на стороне. У него есть дочь.

Эти слова бьют в живот. На покерной вечеринке двое парней упоминали, что Капелло что-то прятал в подвале, настолько секретное, что туда пускал только своих сыновей. А теперь еще одна зацепка, намекающая на существование Серафины.

— Еще отпрыски? — тяну я, притворяясь равнодушным.

Роман усмехается: — Не волнуйся, ты не облажался. Эта дочь жила с матерью за границей, пока та не умерла. Поговаривают, что адвокат Капелло сейчас пытается с ней связаться по поводу наследства.

Черт.

— Она даже не знает, что у нее был отец-миллиардер, и я хочу, чтобы так и оставалось.

Пульс учащается. Другими словами, он хочет, чтобы я убрал Серафину. Если откажусь, то наймет кого-нибудь другого из контрактников в Нью-Олдерни. Может, даже парней из Группы Мойры — они всегда добираются до цели, невзирая на сопутствующие потери.

— Ты ее нашел? — спрашиваю спокойно.

— Она какая-то визуальная художница, что бы это ни значило, живет в центре с толпой подружек.

— Имя? — мои брови хмурятся.

— Эмберли Кей. — Телефон жужжит. — Я только что скинул тебе фото.

Я бросаю взгляд на экран и вижу улыбающееся лицо темноволосой женщины. Она совсем не похожа на Серафину, но очень напоминает одного из близнецов Капелло — того, которого я застрелил в ванной. Из меня вырывается долгий выдох, легкие сдуваются от облегчения.

— Семейное сходство неоспоримо, — говорю я.

Роман фыркает: — Ты ведь разберешься, да?

— Никаких женщин и детей, — отрезаю я. — Один раз я нарушил свой кодекс, чтобы вытащить тебя с той иглы, но больше — ни за что.

Кузен молчит пару долгих секунд, а потом говорит: — Ты прав. И не думай, что я забуду, как ты спас мне жизнь.

Я уже готов растроганно вспомнить, как он и его семья были моей опорой после смерти отца, как вдруг из-за стеклянной стены доносится крик, разрезая момент на части. Я влетаю в здание, отталкиваю секретаршу и с рывком открываю дверь в кабинет Моники.

Серафина стоит с ножом для писем в руке, с которого капает кровь. Моника прячется за столом, прижимая окровавленную ладонь к груди.

— Вызовите 911, — приказывает Моника, обращаясь к секретарше.

— Нет. — Я подхожу к Серафине, сжимаю ее руку до тех пор, пока пальцы не разжимаются, и нож не падает на пол. — Я сам с этим разберусь.

— Я профессионально обязана позаботиться о том, чтобы моя клиентка получила помощь, — дрожащим голосом говорит Моника.

У меня напрягается челюсть. В который раз я сомневаюсь, стоило ли оставлять Серафину в живых. Она смотрит на меня своими огромными, синими глазами, нижняя губа дрожит, и она выглядит такой уязвимой, что мне будто в грудь впивается крючок. Мое потрепанное сердце сжимается от боли.

Я достаю карту.

— Сколько вам заплатить, чтобы эта проблема исчезла?

Моника опускает взгляд на мою руку. Возможно, она и терапевт с дипломами и подготовкой, но в то же время реалистка.

— П-пятьдесят, — говорит она.

Уголок моих губ приподнимается в полуулыбке. Если бы моя жизнь была шекспировской трагедией, моей роковой ошибкой было бы переоценивать женщин.

— Столько стоит контракт на чью-то жизнь?

Она вздрагивает.

— Двадцать пять.

— Десять.

Дыхание у нее сбивается.

— П-пятнадцать.

— По рукам. — Я прижимаю Серафину к себе и протягиваю карту секретарше для оплаты.

Серафина крепко держится за меня, пока пальцы той женщины дрожат над терминалом. Я смотрю вниз, на светлую макушку, и тяжело вздыхаю. С ней будет много хлопот.

 

 

Спустя несколько минут, после того как я приказал ей выйти из заведения Моники, она сидит на переднем сиденье машины, тяжело дышит, пальцы сжимаются в кулаки. Я даю ей пару мгновений, чтобы прийти в себя и объясниться, но она слишком погружена в собственные эмоции, чтобы знать, с чего начать.

— Почему