корица, окаймленная самым темным оттенком умбры и усыпанная вкраплениями ореховых тонов. Теплые, уютные, словно съедобные. Я разрываюсь между желанием попробовать его на вкус и утонуть в этом взгляде.

— Серафина?

Я моргаю, переводя взгляд на его нахмуренные брови.

— Да?

— Ты слушаешь? — Он повторяет вопрос о границах.

— Я не люблю электрошоковые ошейники. И чипы.

Его губы сжимаются. Снова становятся жестокими, но мне кажется, это не на меня злость — это на Папу и близнецов. Я поднимаю руку к пластырю за ухом, проверяя рану, уже почти не болит.

Глаза Лероя следят за моим движением, и он тяжело сглатывает.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает он с заминкой. — Мы можем поискать других…

— Если ты собираешься сказать «профессионалов», то ответ — нет. — Я возвращаю пальцы к трубочке. — Ты единственный, кому я могу доверять.

Он залпом допивает свой алкоголь и поднимает бокал, чтобы подозвать официантку за добавкой.

— Ты нервничаешь? — Я придвигаюсь ближе и склоняюсь к нему.

— Я осторожен, — отвечает он. — Мне нужно знать твои границы до того, как мы начнем. Что еще, кроме ошейников, вызывает у тебя дискомфорт?

— Грубые мужчины, — говорю я.

— Это и так очевидно, — усмехается он, глаза вспыхивают. — Еще что-нибудь?

— Не трогай мою еду и то, что я пью. И не стреляй в меня дротиками с транквилизатором.

Его лицо вытягивается.

— Я бы так не поступил.

— Хорошо, тогда мы можем начать? — спрашиваю я.

Лерой потирает место между бровями. Я уже достаточно раз наблюдала за ним, чтобы понять — это значит, что он раздражен. Я наклоняюсь вперед и делаю глоток молочного коктейля, который по консистенции напоминает растаявшее мороженое с кусочками клубничной мякоти.

Я предельно серьезно настроена научиться самоконтролю. Габриэль будет слабым и изможденным, когда мы его найдем. Ему понадобится много заботы. Я не смогу вернуть его к жизни, если продолжу срываться при первом проблеске ярости.

Лерой — единственный, кто, возможно, сможет нам помочь. Он хладнокровен и собран, как тот куратор, только тот был мерзкий и жестокий. Он знал, что я в том подвале против воли, но все, что его волновало — это подготовить меня к устранению самого могущественного человека в Нью-Олдерни.

— Позволь мне отвести тебя в одно место. Там ты лучше поймешь, о чем я спрашиваю, — говорит Лерой, уже с интонацией человека, которому не верят.

 

 

 

Пятнадцать минут спустя мы оказываемся в «Стране чудес» — огромном магазине с ароматом розмарина и шалфея. Освещение тусклое, повсюду черная мебель, а стены цвета спелой вишни увешаны бесконечными рядами секс-игрушек. Это место ничуть не похоже на сказку «Алиса в Стране чудес».

Лерой уверенно направляется вглубь, словно бывал здесь сотню раз, и я держусь рядом.

Магазин пуст, если не считать женщину за прилавком в бордовом корсете с цепочками, свисающими из карманов. Ее волосы цвета крови струятся по татуированным плечам, а крошечная цилиндрическая шляпка на голове ясно дает понять — она косплеит Безумного Шляпника.

Она просто смотрит в нашу сторону, не приближаясь, поэтому я снова переключаюсь на Лероя.

Может показаться странным, что я позволяю ему взять на себя контроль над моим удовольствием, не понимая его скрытых намерений. Но я доверяю Лерою — он уже проявил себя как настоящий джентльмен и не воспользовался ситуацией.

Я никогда не слышала о возбужденном мужчине с оружием, который бы не использовал свою власть ради удовольствия. Впервые в жизни у меня возникло желание сделать с эрекцией что-то иное, кроме как перерезать ее под корень. Возможно, именно Лерой сможет подарить мне это чувство — ощущение, что хорошо.

— Когда я спрашивал о границах, — говорит он, — вот что имел в виду. — Он кивает в сторону стойки с кожаными ремнями и наручниками. — Это используют для бондажа.

Веревки разных цветов висят рядом с витриной, где выставлены черные кандалы с серебряными заклепками, — и осознание накрывает меня с яростью урагана. Лерой хочет меня связать.

В памяти всплывают воспоминания — те ранние дни, когда я еще не научилась защищаться от близнецов. Я резко отдергиваю руку.

— Никаких веревок.

— Я не прошу тебя пробовать это, — говорит он тихо. — Нам просто нужно знать твои границы.

— Я не уверена насчет всей этой кожаной ерунды, — отвечаю я. — Но веревки — точно нет.

— Хорошо. — Он кладет ладонь мне на поясницу, и его тепло просачивается сквозь рубашку, наполняя меня странным спокойствием. — Пойдем дальше, к другим игрушкам.

Следующая стойка с повязками для глаз. Лерой достает черную кожаную и протягивает мне. Подкладка изнутри мягкая замша, на ощупь как бархат.

— Это для сенсорной депривации.

Я киваю.

— Это нормально. Но я хочу розовую.

Лерой усмехается: — Хороший выбор.

Мой взгляд цепляется за изящную повязку с крылатыми краями, но он берет другую — мягко набитую, достаточно большую, чтобы закрывать и уши. Поскольку она розовая, я не возражаю, и мы переходим к следующей стойке.

— Эти штуки для ударной стимуляции. — Он указывает на кожаные плетки.

Они бывают самых разных форм. Одна напоминает ракетку для пинг-понга, другая — щетку для волос, третья — кухонную лопатку. Рядом — стойка с тростями. Их вид оставляет меня равнодушной.

— Лучше уж шлепки, — пожимаю плечами я.

— Переходим дальше.

На следующей стойке что-то, похожее на крокодиловы зажимы из школьных лабораторных работ, соединенные цепочками. Я напрягаюсь, гадая, не проходят ли по ним электрические импульсы.

— Что это? — шепчу я.

— Зажимы для сосков. — Он берет пару, покрытую черной резиной. — Дай мне свой мизинец.

Я протягиваю ему палец, и Лерой аккуратно прикрепляет зажим к самому кончику. Есть давление, но ничего особенного.

— И что в этом такого?

Его взгляд опускается к моему соску, который напрягается под вниманием.

— Эти зажимы не для пальцев, — говорит он хриплым голосом.

Внизу живота вспыхивает тепло. Я уверена, дело не в каком-то глупом зажиме, а в том, как близко он дышит рядом. Его лицо по-прежнему безмятежно, но частый подъем груди выдает — эта игрушка ему очень нравится.

Это напоминает мне, как он был взволнован, когда я прижала нож к его горлу. Клитор пульсирует от воспоминания, как он терся твердым членом,