часть. Но когда он вырастит и создаст свою семью, ты останешься одна.

Я отшатнулась, словно её слова касались не далекого будущего, а уже моего завтрашнего дня. Будто они описывали не события лет через двадцать, а то, что может настигнуть меня вот-вот.

Но страшно было не это. Страшно было то, что в её словах звучала правда. Голая, болезненная, обжигающая.

— Я тебя не пугаю, милая, — её рука мягко накрыла мою на столе. — Я просто хочу донести до тебя, как важно быть счастливой здесь и сейчас. — Она перевела взгляд в сторону двери, за которой спал мой сын. — Счастливая мать — счастливый ребёнок.

Между нами повисла тишина, пока я переваривала её слова. Взгляд, как и мои мысли, ушли в сторону сына и… его отца.

Ночь текла, как нескончаемый дождь. А утром, когда дождь все еще стучал по подоконнику, я проснулась с тяжёлой головой и пустотой внутри. Ответа так и не было.

Глава 20

— Он снова здесь!

Кира усмехается, бросая в рот арахис, и поддевая меня плечом. Я не обращаю на неё внимания, так же, как на то, что Гордеев уже неделю обивает порог ресторана, где я работаю.

Девчонки косятся в мою сторону, и шепчутся между собой. Всем интересно, чем закончится эта история. Но больше всего их интересует, как мы с Гордеевым знакомы. Столичный бизнесмен и обычная посудомойщица.

— Упертый мужик, — рассуждает Кира, игнорируя моё молчание. — Может, поговоришь с ним разок? Ну жалко мужика, честно. Вот если бы он приударил за мной, я бы ему дала, — смеётся. Я морщусь словно от зубной боли.

Шум посуды, звон бокалов, запах жареного мяса — всё сливались в гул, отдававшийся в ушах и усиливавший головную боль за глазом.

— Я ему и так, и сяк, но он даже глазом не дёрнул, — вздыхает она. — А эта мымра рядом с ним… — я приостанавливаюсь, когда она упоминает его помощницу, Галину. — Она всех глазами испепеляет, словно он её собственность! — Кира фыркает.

— Подай мне грязные тарелки вон там, — прошу я её, прерывая её монолог. У меня совсем нет сил слушать.

— С тобой неинтересно, — Кира надувает губы, но не успевает обидеться, как её окликают, и она уходит.

Наконец, я остаюсь одна со своими мыслями, и никто не гудит над головой. Но тишина оказывается тяжелее любого шума. Даже сквозь стены и расстояния Давид всё равно находит способ быть рядом.

В моих мыслях.

Во мне.

Рядом.

Будто дышит мне в затылок.

Он, как призрак. Как тень, от которой невозможно избавиться.

Я тряхнула головой, словно могла вытряхнуть его из себя, как лишнюю мысль. Но от тени не убежишь. Так же, как и от мысли о Давида.

Я убираю пряди волос за ухо, выходя из ресторана. На улице, как обычно, холодно, но сегодня дождя нет, и это немного радует. Зато есть он — Давид.

Я останавливаюсь, замечая его: прислонившегося к машине, со скрещенными руками на груди, и глубоко задумавшегося о чем-то.

Я рассматриваю его внимательно. Брови сведены вместе, будто мысли, которые роятся у него в голове, слишком тяжелы и давят на него. Трехдневная щетина, которая лишь подчеркивает его красоту, и эти губы, которые притягивают мой взгляд.

Я вздыхаю, крепче сжимаю сумку и делаю шаг.

Я вовсе не собиралась подходит к нему, хотела просто мимо пройти. Но ноги жили своей жизнью — вели меня именно к нему. Я не знаю, что собиралась сказать, да это и не было важно.

Услышав мои шаги, Давид поднял голову, и наши взгляды с ним пересеклись. Он будто подобрался, тут же выпрямился, отстранившись от машины, и опустив руки вдоль тела.

— Дилара, — его глаза загорелись, а на губах промелькнул слабый намек на улыбку. Если бы я не следила за ним, могла бы и не заметить.

Я остановилась, оставив между нами расстояние.

— Зачем ты здесь? — мой голос прозвучал тише и надломленнее, чем я хотела.

Давид тяжело сглотнул, будто мои слова причинили ему боль.

— Ты знаешь, почему.

— Нет, — я покачала головой, — я не знаю. — Я сделала шаг назад, вдруг испугавшись.

— Нет, знаешь, — Давид шагнул вперёд, и я снова отступила. — Ты знаешь, почему я здесь. Почему преследую тебя, как одержимый.

Ещё шаг вперёд. Ещё мой шаг назад. Мы будто играли в странную игру.

— Ты знаешь, что я здесь из-за тебя.

Я резко упёрлась спиной в машину. Ловушка захлопнулась. Между мной и Давидом ни сантиметра лишнего пространства.

Гордеев поднял руку, уперся ладонью в крышу машины и склонил голову вниз.

Теплое дыхание мужчины коснулось моей щеки, и знакомый аромат щекотнул ноздри, словно весь мир сузился до этого дыхания, до запаха, от которого у меня закружилась голова.

Я подняла руку, уперлась ладонью в его грудь, в попытке оттолкнуть его.

— Отойди. Не подходи ко мне! — Я хотела крикнуть, но голос не подчинялся мне.

— Ты бежишь от меня, будто это я виноват, — горько усмехнулся он, накрыв мою руку на его груди своим. — Прячешься, — в этот раз, в его голосе не было ни упрёка, ни мягкости. Только уверенность, присущая бизнесмену Давиду Гордееву.

Я попыталась отвернуться, но его близость манила меня, как мотылька.

— Давид… — мой голос дрогнул.

— Скажи, что я должен уйти, — его глаза вспыхнули огнём, — и я уйду. Но сделай это смотря мне прямо в глаза.

Он обхватил мое лицо ладонями, заставив меня поднять голову и встретить его взгляд.

— Скажи, что не чувствуешь того же, что и я. — Он уперся лбом в мой. — Скажи, что никогда не любила. Ни тогда, два года назад, когда предала меня, ни сейчас, когда я готов унижаться.

Его слова обрушились, словно ведро ледяной воды окатило меня с головы до ног. Я задерживаю дыхание, переваривая их. А потом… а потом заставила себя отцепить его пальцы от моего лица. Будто от сердца отдирала.

— Уходи! — Пусть я не смотрела ему в глаза, но мои слова были искренними. Он обвинял меня в том, чего я не делала, когда жертвой здесь была именно я. Но только не в его глазах.

Его правда — я предала его. И по-другому быть не может.

— Дилара…

Он попытался схватить меня за подбородок, но я толкнула его в грудь.

— Давай не будем устраивать здесь бесплатный цирк перед всеми. Если тебя нечего терять, то для меня — да. Давай мирно разойдемся. Ты забудешь, что знал меня, а я тебя. Так будет лучше для всех.

— Для кого? — резко