гвоздь в твоей кузнице. Сколько гвоздей ты сделал за день?

Подход сработал. Миккель, сияя, уселся рядом с Эдвином. Брайс не ушел, притулился к столбу под навесом, наблюдая за сыном.

Так начались наши уроки. Утром — дети. После обеда — взрослые, кто мог оторваться от работы. Мы начали с самого простого: рисование палочек и кружков, потом — буквы. Большие, корявые, выводимые углем на бумаге или мелом на доске. Марта, к моей радости, оказалась прирожденной помощницей. Ее терпение и умение объяснять просто были неоценимы.

— Смотри, Лотта, — она водила рукой девочки, держащей уголь. — Вот это — «А». Как домик с крышей. А это — «Б». У нее животик круглый. Видишь?

— Вижу! — пищала Лотта, старательно выводя кривые линии. — А мое имя? «Л-О-Т-Т-А»? Длинное!

— Зато красивое! — смеялась Марта. — И ты его скоро сама напишешь!

Счет шел параллельно. Мы считали камешки, палочки, яблоки из нашего сада. Потом перешли к простейшим задачкам, понятным из жизни: «У Олафа 5 досок. На забор нужно 8. Сколько еще надо?». Или: «Марта купила 3 меры овса. Одна мера стоит 2 медных. Сколько она заплатила?». Практика, практика и еще раз практика!

Правила гигиены мы повторяли каждый урок, превращая их в простые рифмовки для детей:

— Руки мыть — болезнь прогнать!

— Воду пей, кипяти скорей!

— Сор в дому — враг уму!

Дети с удовольствием кричали их хором и потом строго проверяли друг у друга чистоту рук.

Но самыми важными были уроки про землю. Не в классе, а прямо в поле, у грядок или у компостной кучи. Я собирала и детей, и взрослых.

— Видите эту грядку? — я указывала на участок с пышной зеленью. — Здесь рос горох. А теперь — капуста. Почему? Потому что горох, как маленькие волшебники, оставил в земле азот! Пищу для капусты! А если бы мы снова посадили горох? Он бы рос хуже. Потому что его волшебство уже использовано! Надо дать земле отдохнуть или посадить другого «едока». Это и есть севооборот! Кто запомнил? Эдвин?

— Горох — волшебник азота! Потом капуста! Потом отдых или другая культура! — выпалил Эдвин.

— Молодец! А теперь посмотрите на эту кучу, — я вела их к компосту. — Что это? Мусор? Нет! Это золото! Перегной! Пища для земли! Как его сделать? Бертольд, ты помнишь?

Муж старосты, к всеобщему удивлению, стал одним из самых активных «студентов».

— Трава, листья, пищевые отходы, навоз — слоями! Поливать, переворачивать вилами!

— И никаких отходов! — подхватила Эльза. — Все в дело! И земля сытна, и урожай богат!

Прошли недели. Корявые буквы на бумаге стали ровнее. Дети уже читали простые слова, написанные мной или Мартой на доске: «дом», «хлеб», «поле». Счет до двадцати и простые сложение-вычитание не вызывали паники. Но главное — знания начинали давать плоды.

Я шла по деревне и видела, как маленькая Лотта строго выговаривает младшему брату:

— Руки мой с мылом! Барышня учила! Иди!

Видела, как Финн, пастух, что-то сосредоточенно записывает углем на клочке бумаги.

Видела, как Эльза и Бертольд спорят у компостной кучи о правильности слоев.

А однажды вечером ко мне пришел Олаф, плотник, с сияющими глазами. Он принес чертеж — схему усовершенствованной телеги, с лучшей подвеской.

— Миледи! Я… я сам нарисовал! — он гордо положил передо мной лист бумаги с корявыми, но понятными линиями и цифрами. — Вот тут ось… тут крепление… Думаю, будет легче ехать по ухабам! Можно попробовать сделать?

— Олаф! — я была поражена. — Это прекрасно! Конечно, попробуй! Это же твое изобретение! Ты наш первый… инженер!

Он засмеялся, смущенно потупившись.

— Да что вы, миледи… просто мысли в голове были, а теперь… на бумагу их выложил. Увидел, что к чему. Спасибо школе!

Глядя на сияющее лицо Олафа с его чертежом, я знала — мы на правильном пути. Даже Брайс теперь ворчал меньше, когда его Миккель бойко складывал в уме стоимость подков. Школа из «баловства» превратилась в неотъемлемую часть жизни Ольденхолла. Дар, который мы давали друг другу. Дар, который делал нас сильнее с каждым днем.

Глава 36

Последние золотые листья упорно цеплялись за ветви деревьев, но воздух уже звенел предзимней колкостью. Утро начиналось с инея на траве, а дыхание висело в воздухе маленькими облачками. В классе под навесом дети старательно выводили на грифельных досках: «Д-Р-О-В-А. Дрова греют дом». Зима стучала в ворота Ольденхолла, и наша подготовка к ней была не просто делом выживания, а экзаменом на зрелость всего, что мы построили за эти месяцы.

— Миледи! — Эдвин ворвался в класс, сбивая с ног скамейку. Его лицо было возбужденным. — Папа зовет! В амбаре! Беда!

Я бросила взгляд на Марту, которая уже вставала, готовясь взять под контроль класс.

— Продолжайте, Марта. Пишем «печь» и «тепло». Я скоро.

Амбар, наше главное хранилище зерна, встретил меня запахом сырости и… мышиного помета. Бертольд стоял посреди засыпанных овсом и ячменем закромов, держа в руках продырявленный мешок. Его лицо было мрачнее тучи. Рядом топтались несколько крестьян, в их глазах читалась знакомая старая беспомощность.

— Гляньте, миледи! — Бертольд тряхнул мешком. Зерно сыпалось сквозь дыру. — Крысы! Или мыши! Проклятые твари! Завелись! И сырость… по углам плесень видать. Сколько зерна погубят за зиму — страшно подумать! Как в прошлые годы…

В прошлые годы был голод, болезни, отчаяние. Этого не должно повториться! Я подошла к закрому, сунула руку в зерно. Прохладное, но не холодное. Чуть влажноватое на глубине. Воздух стоял спертый.

— Вентиляции нет, — констатировала я. — Воздух не движется. Снизу — сыро от земли. Сверху — тепло от зерна. Идеально для гнили и грызунов. И кошки наши, — я кивнула на двух лениво греющихся на солнышке у дверей мурок, — явно не справляются.

— А что делать-то? — спросил кто-то из мужиков. — Пересыпать? Да это же горы!

— Пересыпать придется, — твердо сказала я. — Да и не один раз. Бертольд, нам нужны:

Во-первых: сухие душистые травы. Полынь, пижма, мята. Много! Дети в школе помогут собрать и связать в пучки. Раскладывать между мешков, подсыпать в зерно. Грызуны не любят резких запахов. Также зола. Просеянная. Тонким слоем подсыпать на дно закромов и поверх зерна в мешках. От сырости и тоже отпугивает.

— Это всё барышня?

— Нет.