после любой работы! Мыть лицо! Убирать дома! Выметать сор! Выносить отходы подальше от жилья и закапывать!

Люди одобрительно закивали головами.

— Пятое! — я подняла кувшин с уксусом. — Уксус! Разводить с водой! Мыть полы, дверные ручки, лавки! Протирать все, чего касаются руки! Уксус убивает заразу! Каждому дому — по кружке уксуса! Разбавлять один к трем с водой!

— Шестое! Рынок — закрыт! Никаких сходбищ! Никаких посиделок! Общайтесь только по необходимости и на расстоянии! Не ближе чем на два шага!

— Седьмое! — я посмотрела на старосту Грету. — Грета, выбери двух самых надежных и сильных парней. С телегой и лошадью. Они будут нашими связными с внешним миром. Но! Они не должны входить в чужие деревни или поместья! Они будут оставлять то, что нужно, на границе, на перекрестке. И забирать то, что для нас оставили. Все посылки — обрызгать уксусом! Телегу после каждой поездки — мыть с уксусом! Самим — мыться с мылом и менять одежду!

— Будет, миледи! — кивнула Грета, нервно обхамивая лицо рукой.

— Это не наказание! — сказала я, видя подавленные лица. — Если мы будем строго соблюдать эти правила — горячка пройдет мимо нас! Мы защитим наших детей, наших стариков, наш дом! Доверитесь ли вы мне? Будете выполнять указания?

Мгновение тишины. Потом гул голосов:

— Доверимся, миледи! Будем!

— Вы спасли нас от голода, от грязи… спасёте и от заразы!

— Мы будем соблюдать! Клянемся!

— Тогда по домам! — скомандовала я. — И немедленно выполнять! Марта, Грета — раздавайте мыло, золу, уксус! Годфри — проверь посты! Никаких исключений!

Начались дни напряженного ожидания и строжайшей дисциплины. Деревня замерла. Поля пустовали. Дым из труб был единственным признаком жизни. Наши люди на границах докладывали о мрачных вестях: болезнь бушевала в деревне Бартоломью, перекинулась уже на соседние хутора. До нас доносились слухи о смертях, о панике, о бегстве людей, которые только разносили заразу дальше. Кадвал, по слухам, просто приказал выпускать стрелы по всем, кто приближался к его границам, не разбирая, больны ли они.

Глава 34

А в Ольденхолле… люди были напуганы, но старательно выполняли мои указания. Дома мылись с уксусом. Руки мыли с мылом до красноты. Воду пили только кипяченую. При первых же признаках недомогания у двоих детей и одного старика — их сразу изолировали, вывесив красные тряпки. Я и Марта, обвязав рты и носы платками, смоченными в уксусной воде, ходили к ним, принося отвары ромашки и липы для потоотделения и облегчения кашля. Мы строго следили за симптомами. К счастью, это оказались обычные сезонные простуды. Через несколько дней жар спал, красные тряпки сняли. Вздох облегчения прошел по деревне.

Но однажды утром Эдвин прибежал, запыхавшись:

— Миледи! На перекрестке… у межи с Бартоломью… женщина. С ребенком. Плачет. Умоляет о помощи! Говорит… их деревня вымерла наполовину. Бартоломью сбежал в другое графство, оставив людей на произвол судьбы. Они… они слышали, что у нас заразу не пускают. Умоляют… хоть трав для ребенка. У него… жар страшный.

Сердце упало. Помочь? Но риск! Пустить их? Невозможно! Они могли быть носителями.

— Годфри, — сказала я, принимая решение. — Связные? Пусть едут к перекрестку. Но не ближе двадцати шагов! Скажи женщине: оставить ребенка, отойти на сто шагов. Мы подберем ребенка. Поможем. Но она должна уйти. Иначе мы не подойдем. И… пусть связные бросят ей мешочек с сушеными липой и ромашкой. И кусок мыла. Инструкцию, как заваривать и мыться. Написанную на нашей бумаге.

— Ребенка… одного? — Годфри был поражен.

— Мы не можем помочь всем, Годфри! Это и так риск для наших людей! Я не могу подставлять всю деревню! — голос мой дрогнул. — Но одного ребёнка… можем попытаться спасти. Для начала изолировать. В дальнем пустом хлеву за деревней. Марта, готовь отвары, чистые тряпки, воду кипяченую. И много мыла и уксуса. Мы с тобой пойдем. В масках. Если ты конечно согласна?

Марта, молча кивнула, смиренно опустив вниз глаза.

Это был страшный день. Худенького, горящего мальчика лет пяти привезли на телеге, завернутого в грубый плащ. Его мать, рыдая, отошла вдаль, как велели. Мы с Мартой, обливаясь уксусной водой и страшась каждого своего вдоха, перенесли его в подготовленный, вымытый с уксусом хлев. Устроили на соломе.

Жар у малыша был адским. Кашель раздирал грудь. Мы обтирали его уксусной водой, поили отваром липы и ивы, меняли потные тряпицы. Марта плакала тихо, вытирая слезы тыльной стороной ладони, чтобы не трогать лицо. Я боролась с паникой, вспоминая все, что знала о лихорадках: гидратация, снижение температуры, покой. Антибиотиков не было. Только травы и гигиена…

Прошло три дня. Три дня страха и надежды. Мы с Мартой почти жили в хлеву, изолировав себя от остальных, меняя пропитанные маски, и моя руки до боли. И… ребенок выжил. Жар спал. Кашель стал мягче. Он открыл глаза — слабые, но ясные. И слегка улыбнулся Марте, которая поила его бульоном.

— Он… он жив, миледи? — спросил Годфри, когда я вышла из хлева, вдохнуть свежего воздуха.

— Жив, Годфри, — я с трудом сдержала слезы облегчения. — Теперь нужно выдержать еще две недели карантина для него. И для нас с Мартой. Пока не убедимся, что заразы нет…

Весть о спасенном ребенке из вымершей деревни разнеслась по Ольденхоллу как благодатный ветер. Страх перед болезнью стал смешиваться с гордостью и уверенностью, что с недугом можно справиться. Наши правила работали. Они спасли нас. И спасли хотя бы одну маленькую жизнь. Слухи поползли дальше. К нашему перекрестку стали приходить люди из других деревень, опустошенных болезнью. Оставляли немощных стариков, плачущих детей. Оставляли записки с мольбами. Мы не могли взять всех. Но мы отправляли связных с мешочками трав, кусками мыла, инструкциями на нашей грубой бумаге — как организовать карантин, как кипятить воду, как ухаживать за больными. Мы посылали уксус и золу. Наши запасы таяли, но Марта лишь сурово записывала в «Книгу Расходов»: «Трава липа — 2 меры. Мыло — 3 куска. Бумага для инструкций — 5 листов. На помощь соседям».

Прошёл ещё месяц. В Ольденхолле не было ни одного случая смертельной горячки. Только те легкие простуды, с которыми справились. Карантин на границах начали потихоньку смягчать, но правила гигиены остались железными. Неожиданно для всех, к воротам усадьбы подъехал всадник в ливрее с гербом графа Уилворка. Он не спешился, держась