Чтобы вода стекала, а каша оставалась. Иди, Годфри. Найди бочку и ступу. Олафа я сама найду.

Через час во дворе, под навесом, где было относительно сухо, началось «волшебство». Годфри приволок огромную дубовую бочку, пахнущую когда-то солеными огурцами. Рядом стояла тяжелая каменная ступа с пестом. Марта принесла корзину, доверху набитую ветошью: потертые холщовые мешки, лоскуты старой одежды, даже кучка пеньковых веревок. Все это выглядело жалко и бесполезно.

— Теперь, — объявила я, закатав рукава, — первое: сортировка. Отделяем чистое хлопковое и льняное от шерстяного и шелкового. Шерсть и шелк нам не подойдут. Марта, Годфри — разбираем!

Мы уселись на низкие табуреты и принялись рвать и сортировать ветошь. Льняные и хлопковые лоскуты складывали в одну кучу, остальное — в другую, на растопку. Работа была монотонной, но под стук дождя и тихий треск разрываемой ткани она успокаивала нервы.

— Вот так, — сказала я, когда чистая куча стала внушительной. — Теперь самое грязное. Нужно все это… изрубить. Как можно мельче. В ступе. Годфри, это твоя работа. Мускулы пригодятся.

Годфри вздохнул, но взял пест. Закладывал в ступу горсти тряпок и начинал методично, с силой, толочь. Раздавалось глухое булькающее урчание камня о камень и ткань. Это было медленно. Очень медленно…

— Можно бы ножницами… — пробормотала Марта, наблюдая, как Годфри покрывается испариной.

— Ножницами не добиться нужной мелочи, — покачала я головой. — Нужна каша. Почти пыль. Терпение, Марта. Терпение и сила Годфри — наши главные ингредиенты.

Глава 32

Пока Годфри молол, появился Олаф с нехитрой деревянной рамой, на которую была туго натянута и прибита мелкая сетка из конского волоса — лучшее, что мы смогли найти быстро.

— Вот, миледи, — он протянул раму. — Как сито для муки, только крупнее ячейки. Подойдет?

— Идеально, Олаф! — Я взяла раму, проверила натяжение. — Спасибо. Теперь дело за малым. За «кашей».

Прошло несколько часов. Годфри, красный и мокрый, наконец закончил. В ступе лежала серая, мокрая масса из мелких волокон — тряпичная пульпа. Мы переложили ее в бочку, почти до краев залили водой из нашей чистой цистерны и начали мешать длинной палкой. Получилась мутная, серая жижа.

— Теперь самое важное, — сказала я, взяв раму. — Марта, смотри и учись. Это будет твой главный инструмент. — Я опустила раму сеткой вниз в бочку с пульпой, погрузила полностью, потом медленно, плавно подняла ее горизонтально. На сетке остался ровный, влажный серый слой волокнистой массы. Вода стекала сквозь ячейки. — Видишь? Это — будущий лист бумаги. Толщина зависит от того, сколько массы ты захватишь. Нужен ровный слой.

Марта смотрела, завороженно.

— Как… как блины на сковороде, — прошептала она.

— Почти, — улыбнулась я. — Только вместо теста — тряпичная каша. Теперь аккуратно снимаем этот «блин»… — Я перевернула раму на заранее приготовленную грубую, но чистую ткань, лежащую на доске. Сетка оказалась сверху. Аккуратным постукиванием и легким подъемом рамы я отделила влажный лист пульпы от сетки. Он остался лежать на ткани. — Вот он! Первый лист бумаги Ольденхолла! Пока мокрый и бесформенный.

— И… это станет бумагой? — Годфри подошел ближе, скептически разглядывая серую лепешку.

— Станет, — уверенно сказала я. — Но нужно сделать много таких «блинов», уложить их стопкой, переложить сукном или тканью, и поставить под пресс. Выжать лишнюю воду. Потом развесить сушить. На воздухе или в тепле. И тогда… тогда они станут листами. Грубыми, сероватыми, но настоящими. На которых можно писать!

Энтузиазм заразителен. Вскоре под навесом кипела работа. Марта, под моим присмотром, ловко орудовала рамой, вылавливая из бочки лист за листом. Олаф помогал укладывать их на ткань, прокладывая каждый грубым холстом. Годфри соорудил простой пресс из двух досок и тяжелых камней. Стук песта сменился плеском воды и шорохом мокрой массы.

— Осторожнее, Марта, не торопись, — направляла я. — Слой должен быть ровным. Вот так. Молодец! Видишь, получается!

— Получается, миледи! — Марта сияла, сбрасывая очередной влажный лист на «стопку». Ее руки, привыкшие к тяжелой работе, быстро нашли нужное движение. — Только… уж больно он серый. И шершавый будет.

— Зато наш! — воскликнул Олаф, укладывая холстину. — И бесплатный! Из старых тряпок! Чудо, да и только!

Я смотрела на растущую стопку влажных листов, чувствуя прилив гордости. Только бы всё получилось…

Через несколько дней, когда дождь наконец прекратился, а влажные листы, сжатые прессом, были развешены на веревках в пустом амбаре для просушки, я принесла первый, уже жесткий и шершавый на ощупь, лист в кабинет. Он был серым, с вкраплениями неразмолотых ниточек, неровным по краям. Но это была бумага. Наша бумага!

— Вот, Марта, — я положила лист на стол рядом с чернильницей и заточенным гусиным пером. — Твой первый холст. Садись.

Марта замерла, глядя на лист как на что-то священное и страшное одновременно.

— Я… миледи… я же не умею! Буквы-то знаю кое-как, которые вы учили… но писать… рука не слушается. Испорчу лист!

— Не испортишь, — мягко сказала я, подвигая к ней стул. — Первый лист — для учебы. Он не войдет в книги. Садись. — Я встала за ее спиной. — Возьми перо. Вот так. Не сжимай, как мотыгу. Легче. Окуни в чернила. Стряхни лишнее. И… начинай. Просто линии. Прямые. Кривые. Круги. Как мы учились на песке.

Марта сделала глубокий вдох. Ее рука дрожала. Она поставила перо на бумагу. Появилась первая неуклюжая клякса.

— Ой! — она чуть не отшвырнула перо.

— Ничего, — успокоила я. — Продолжай выводить линии.

Постепенно, под мои тихие подсказки, рука Марты стала увереннее. Кляксы сменились дрожащими, но уже осмысленными линиями, петлями, простыми фигурами. Она вывела свое имя: «М А Р Т А». Криво, коряво, но читаемо. Она засмеялась, счастливая и удивленная самой себе.

— Видишь? Получилось! — похвалила я. — Теперь цифры. Раз, два, три… Потом будем учиться записывать меры зерна: бушели, шеффели… Все, что нужно для учета.

— Бушели… шеффели… — Марта снова склонилась над листом, сосредоточенно выводя цифры. — А как… как книги заводить будем? Какие?

— Пока — три, — объяснила я, разворачивая перед ней три еще пустых, но уже высушенных и грубо обрезанных листа нашей бумаги. — Первая: «Урожай и Запасы». Что посеяли, что собрали, что в амбарах, что в погребах. Вторая: «Доходы и Расходы». Что продали (ткань, плуги,