— Открытой силой — вряд ли. Графа боится. Но подлости, пакостей — ждите. Нам нужно быть готовыми. Всем вместе.

Грета тяжело опустилась на лавку напротив.

— Готовы мы, миледи! Чем можем! Косами, вилами… — Бертольд сжал кулаки.

— Вилы и косы — это когда враг уже здесь, — мягко остановила я его. — А нам нужно, чтобы он не подошел незамеченным. Чтобы мы знали о его движении раньше, чем он ступит на нашу землю. Вот для чего мы пришли. Нам нужны ваши глаза и уши, Бертольд. Глаза и уши всей деревни. Той информации, что получал от вас Том ранее, уже недостаточно! Вы должны собрать с Гретой людей, кому можно будет доверять.

Я объяснила. Так же, как объясняла Годфри и Тому про посты на границе. Про сигналы огнем и рогом. И про самое главное — про сеть наблюдателей в самой деревне. Бертольд слушал, широко раскрыв глаза. Его жена замерла у очага, помешивая похлебку.

— Значит… — мужчина медленно проговорил, осмысливая. — Значит, старик Морг, что целыми днями у крыльца сидит, он… он наш страж? И если чужак пройдет, он запомнит? И мой Эдвин… он будет бегать, как заяц, вести носить?

— Именно так, Бертольд, — кивнула я. — Каждый, кто что-то увидел, услышал что-то подозрительное — говорит тебе. Или сразу Эдвину, если тебя нет. Эдвин — к Годфри, к Тому или ко мне. Любая мелочь может быть важна.

Бертольд долго смотрел на меня, потом встал. Его сгорбленная спина выпрямилась.

— Будет так, миледи. Клянусь. Я созову самых надежных. Все будет как вы сказали. Теперь, деревня — ваши глаза и уши. — Он посмотрел на меня с неподдельной надеждой. — Мы не подведем, миледи. Ольденхолл наш дом. Мы его защитим!

Чувство огромной благодарности сжало мне горло.

— Спасибо. Спасибо всем.

Возвращаясь в усадьбу под усилившимся дождем, я чувствовала, как дрожь в руках наконец утихла. Ее сменила твердая уверенность. Волк объявил войну? Что ж. Теперь у него под лапами будет муравейник, где каждая букашка на самом деле часовой. И первый шаг к нашей победе был сделан не мечом, а шепотом согласия в дымной горнице старосты.

Глава 31

Дождь стучал по крыше усадьбы уже третий день подряд. Не сильный, но назойливый, превращавший двор в море грязи, а дороги — в непроходимые топи. Сидеть взаперти, глядя на серые струи за окном, было хуже любой пытки. Особенно когда внутри кипела энергия, а за стенами мог зреть замысел Кадвала. Я нервно перебирала клочки пергамента, разложенные на столе в кабинете. То, что я называла «учетом», больше походило на неразбериху сумасшедшего.

— ...И вот тут, миледи, — Годфри тыкал грубым пальцем в кривую строчку, — это, кажись, за прошлый урожай овса? Или за позапрошлый? А крестик этот… то ли меры, то ли мешки? А вот эта клякса… — Он вздохнул, почесав затылок. — И где записано, сколько сена мы в амбаре на зиму оставили? И сколько шерсти на тку продали? Голова кругом.

Рядом лежали другие «документы»: зарубки на палке от старосты Греты (сколько мешков зерна сдано), узелки на веревке от Марты (расход муки и соли за месяц), и мои собственные каракули — попытки учесть доходы от соли и первые платежи за новые плуги. Информация была разрозненной, неполной, терялась, забывалась. Управлять поместьем, строить оборону, планировать будущее — вслепую? Это было невозможно. Как сражаться с завязанными глазами.

— Так не пойдет, Годфри, — я сгребла все документы в кучу, чувствуя, как нарастает раздражение. — Что это вообще? Мы не знаем точно, что у нас ЕСТЬ, что мы ПРОДАЛИ, что ПОТРАТИЛИ, что ДОЛЖНЫ уплатить за усадьбу. Мы плывем по течению, надеясь на удачу и память. А так не бывает. Особенно сейчас. Особенно когда Кадвал дышит в спину! Нам нужен порядок. Ясность. Как на ладони.

— Да, миледи, — согласился Годфри, глядя на бардак на столе. — Но пергамент… он дорогой. Чернила… не всем по карману. Да и писать кто будет? Я едва имя свое выцарапать могу.

Именно в этот момент в дверь осторожно постучали. Вошла Марта с подносом, на котором дымились две миски горорховой похлебки с беконом и кусок хлеба.

— Миледи… Годфри… поесть пора. Небось с утра ничего не брали. — Она поставила поднос, ее взгляд скользнул по столу, заваленному обрывками. — Опять счета мучаете? Тьма-тьмущая…

— Не счета, Марта, — поправила я, отодвигая пергамент. — Это какие-то клочки бумаги, где сам чёрт ногу сломит! — Идея, давно вертевшаяся в голове, вдруг оформилась с кристальной ясностью. Я посмотрела на Марту, потом на Годфри. — Нам нужна бумага. Много бумаги. Дешевой. Доступной. Чтобы записывать ВСЁ. Урожай. Запасы в амбарах и погребах. Расходы — на инструменты, на уголь Фридриху, на соль для засолки. Доходы — от ткани, от плугов, от соли графа. Налоги. Премии. Всё. Каждую копейку, каждую меру зерна. И чтобы все это было в одном месте. В книгах учета.

— Бумага? — Марта ахнула. — Да она же дорогая! Откуда нам столько?!

— Мы сделаем ее сами, Марта, — сказала я, и почувствовала, как во мне загорается знакомый азарт изобретателя. — Из того, что валяется под ногами. Из тряпья! Из старой ветоши, которой не жалко. Из древесной коры. Из соломы!

Годфри хмыкнул, недоверчиво.

— Из тряпок бумагу? Миледи, вы шутите? Как это… тряпка станет листом для письма?

— Волшебством, Годфри, — улыбнулась я. — Волшебством воды, огня и терпения. Я знаю, как. Видела… в старых книгах. — Я вскочила. — Марта! Собирай всю ветошь, какую найдешь! Старые рубахи, мешки, все, что уже не носить, не чинить! Чем мельче лохмотья, тем лучше! Годфри, тебе важнее задание: найди старую, крепкую бочку. Очень большую. И тяжелую ступу. Такую, в которой зерно толкут. Или пест потяжелее. И… — я огляделась, — …нам понадобится рама. Деревянная. С мелкой сеткой на дне. Олаф пусть сколотит. Срочно!

Марта и Годфри переглянулись. В их глазах читалось привычное уже сочетание сомнения и готовности следовать за моей безумной, но часто оправдывающей себя идеей.

— Тряпки… бочка… ступа… рама… — перечислила Марта, как заклинание. — Поняла, миледи. Бегу. — Она юркнула из комнаты.

— А сетка… — задумался Годфри. — Мелкая… как марля? Или как сито?

— Как сито, но ячейки мельче, — пояснила я. —