Хотя бы чуть-чуть.

Поезд тормозит. Объявляют мою станцию.

Люди текут мимо, задевают плечами, но я не двигаюсь. Стою у поручня, сжимая его так, что костяшки белеют.

А потом — выдыхаю.

Теперь он знает. И его реакция — это его выбор. Не мой.

Он испугался? Пожалуйста. Он не хочет слышать? Его право. Он не желает иметь ничего общего с этим ребенком? Пусть.

Я сделала то, что считала нужным. Не для него, а для себя. И буду спать спокойно. А потом, через годы, не стану мучить себя вопросом «а что, если бы он знал?».

Теперь вопросов не будет. Он знает и выбрал — отмахнуться.

А я выбрала — идти дальше. Сама. Как и шла последние недели.

Разжимаю пальцы, делаю шаг к дверям. Успеваю выскочить в последний момент.

Платформа пустая. Холодный ветер гуляет по бетону, треплет волосы. Я поднимаю воротник куртки и иду к выходу.

До коттеджного поселка еду на автобусе — непривычно.

Дома здесь большие, красивые, с ухоженными газонами. У каждого — своя ограда, свой забор и своя отдельная жизнь.

Пробираюсь к родительскому дому задворками, внимательно оглядываюсь кругом, но мне везет — никаких знакомых я не встречаю.

Мысли возвращаются к Давиду и его сообщению. К этим двум вопросительным знакам, которые кричат громче любых слов.

Как же больно и обидно. Двенадцать лет жизни, двенадцать лет любви — и в ответ только «Только не это!».

Но вместе с болью приходит и странное облегчение. Будто я наконец-то закрыла дверь, которую пыталась оставить приоткрытой.

Он не придет. Не позвонит. Не появится на пороге с цветами и обещаниями.

И это… правильно. Это честно. Лучше так, чем ложная надежда.

Я вспоминаю дядю Костю. Как он лежит в больнице, как смотрит на меня тяжелым взглядом, как опустил веки в знак того, что понимает больше, чем я говорю.

Что бы он сказал сейчас? Наверное, обнял бы. Сказал: «Не переживай, Надюша. Сами справимся. Мы же сильные».

Улыбаюсь. Глаза щиплет, но слез нет. Я выплакала их раньше.

Вот так. Дядя Костя в больнице. Паши больше нет. Давид написал «Только не это». Мать перевела деньги и требует забрать заявление. А Адам… Адам — загадка, которую я пока не могу разгадать.

Жизнь перевернулась, но я все еще здесь. И малыш во мне — тоже.

Сворачиваю в проулок, потом за угол и…

Замираю.

В десяти метрах от меня, на подъездной дорожке родительского дома, стоит мамин мерседес.

Дверца открыта. Адам — в темном тренче, собранный и элегантный — подает руку кому-то, кто вылезает с пассажирского сиденья.

Мама.

Она выходит, поправляет волосы. Улыбается — просто сияет! Счастливо, будто только что выиграла в лотерею. Такой я ее давно не видела.

Адам что-то говорит, она смеется.

Потом он наклоняется и целует ее.

Прямо в губы. Нежно, но уверенно. Как мужчина, который имеет на это право…

Я вжимаюсь в угол дома. Спиной чувствую холодный кирпич. Пальцы впиваются в стену, будто она может удержать меня от падения.

В голове — белый шум.

Мама и Адам.

Адам и мама.

Вот почему она слушается его. Вот почему он узнал о беременности. Вот почему он появился в моей жизни не случайно.

Они — вместе. Все это время.

Я смотрю на них, и мир вокруг перестает существовать. Остаются только двое.

Она — сияющая. Он — спокойный, уверенный.

И я — третья лишняя, которая думала, что может кому-то довериться…

Глава 42

Надежда

Они целуются.

Я смотрю на это и не могу пошевелиться. Спина прижата к холодной стене, пальцы впиваются в кирпич. Сердце колотится где-то в горле, отдавая в виски, в кончики пальцев…

Шок.

Но странное дело — в глубине души, там, где обычно рождается паника, пусто. Будто я давно знала и ждала чего-то такого. Будто подсознательно подсчитывала улики и ждала подтверждения.

Вот оно.

Мама и Адам.

Партнеры… ну конечно.

Любовники.

Я чувствую, как тело начинает трясти. Мелкая, противная дрожь поднимается от коленей к животу, к груди. Обхватываю себя руками, но это не помогает.

Стараюсь дышать глубоко — медленно, буквально заставляю себя делать это.

Сейчас нельзя раскисать. Не здесь. Не перед ними — слишком опасно.

Они все еще стоят у калитки. Мама что-то говорит, поправляет его воротник. Жест интимный, привычный. Как у женщины, которая имеет на это право.

Отворачиваюсь.

Отступаю назад — шаг за шагом.

Иду прочь. Не бегу — иду. Размеренно, стараясь вести себя тихо.

Заворачиваю за угол, и только тогда позволяю себе остановиться.

Прислоняюсь к забору. Закрываю глаза.

Солнце светит. Ярко, почти ослепительно. Лучи падают на лицо, и они… ласковые, теплые, будто ничего не случилось. Будто мир не перевернулся очередной раз.

Странное облегчение разливается в груди. Там, где должна быть боль — только усталость и какая-то холодная ясность.

Я прошла по краю пропасти. Еще шаг — и сорвалась бы. Позволила себя согреть и доверилась…

А он все это время был с ней.

Он — не мой и никогда не был.

Открываю глаза. Смотрю на небо, на облака, на верхушки деревьев.

Мир не рухнул. Просто, кажется, я в очередной раз стала сильнее.

А это значит, что я справлюсь. Как справлялась всегда.

Я вернусь сюда завтра и найду то, зачем приехала. Ответы или зацепки, которые помогут их найти.

А сейчас я поеду к единственному родному человеку, который остался в моей жизни — к дяде Косте.

Вхожу в больницу уже привычно, даже резкие запахи не кажутся такими неестественными.

Поднимаюсь на третий этаж, прохожу по коридору. У палаты останавливаюсь, заглядываю в маленькое окошко.

Дядя Костя лежит на кровати. Глаза закрыты, лицо бледное, осунувшееся. Вокруг — приборы, трубки, капельницы. Такой огромный, мощный мужчина — и такой беспомощный сейчас.

Он напоминает мне отца. Тот тоже был большим, сильным. Казалось, что он может всё, что его ничего не сломает.

А потом его не стало.

Тихо открываю дверь, вхожу. Сажусь на стул рядом с кроватью.

Дядя Костя не просыпается. Дышит ровно и тяжело.

Беру его руку в свои. Теплую, с крупными венами, с мозолистой ладонью, которая столько всего держала.

— Здравствуй, — шепчу. — Я пришла.

Молча смотрю на его лицо. На седые волоски, на морщины, которые стали глубже после инфаркта.

— Ты только не уходи, — говорю тихо. — Ты мне нужен. Малышу нужен. Ты же обещал дедушкой быть.

Он не отвечает. Но мне кажется, что пальцы чуть заметно сжимают мою