ей блондинка? Зачем ей больница?

Адам? Он узнал про беременность, появился слишком вовремя.

Бред. Какой бред, граничащий с паранойей.

Сажусь на кровати, обхватываю колени.

Не бред. Все, что произошло за последние дни — не бред. Это система. Удары наносятся один за другим, и каждый раз — точно в цель.

Кольцо вокруг меня сжимается.

Внутри разрастается холод. Я чувствую, как он поднимается от живота к груди, сдавливает горло.

Телефон на тумбочке вздрагивает. Смотрю на экран.

Адам.

Пальцы не слушаются. Я сбрасываю звонок.

Секунда — и он снова.

Сбрасываю.

Третий звонок. Настойчивый, долгий.

Беру. Дыхание перехватывает.

— Надя, — голос низкий, спокойный, но в нем металл. — Почему не берешь?

— Я… занята.

— Где ты?

— Дома.

Пауза. Я слышу, как он дышит. Медленно, размеренно, будто считает про себя.

— Ты мне говоришь неправду, — говорит он тихо. — Что случилось?

— Ничего.

— Надя. Я чувствую. У тебя не получится меня обмануть. Говори.

И добавляет:

— Пожалуйста.

Сжимаю телефон. Пальцы — холодные и влажные.

— Я в больнице.

Тишина такая, что слышно, как где-то далеко сигналит машина.

— Какая больница? — голос меняется. Становится жестким, рубленым. — Отделение? Палата?

— Не надо приезжать. Со мной все…

— Какая больница, Надя? — перебивает.

Называю.

— Скоро буду.

Через полчаса в палату заглядывает медсестра:

— К вам посетитель.

Адам входит быстрым шагом. В руках — огромный букет белых хризантем и пакет с фруктами. Останавливается, смотрит на меня. Взгляд тяжелый, сканирующий — от лица до капельницы, которую уже успели поставить.

— Что случилось? — спрашивает, не здороваясь.

— Давление, — пожимаю плечами и виновато улыбаюсь. — Сказали, что надо полежать.

Он молча ставит цветы на тумбу, пакет — на стул. Садится рядом, берет меня за руку. Ладонь горячая, сухая.

— Ты бледная, — говорит. — И руки холодные.

— Я в порядке.

— Не в порядке, — качает головой. — С кем разговаривала перед приездом?

— Ни с кем.

Он смотрит в глаза. Долго. Потом кивает, будто принял какое-то решение.

— Я поговорю с твоей матерью.

— Не надо. Она…

— Я поговорю с твоей матерью, — повторяет, и в голосе появляется то, от чего внутри все сжимается. Лед — холодный и опасный. — Теперь никто не сможет тебя обижать. Никто.

Он произносит это тихо. Почти шепотом. Но в этом шепоте — угроза. Не пустая, не показная. Настоящая.

Я смотрю на него, и мурашки ползут по спине.

Кто ты, Адам? Кто ты на самом деле?

Он наклоняется, поправляет одеяло, подтыкает край. Жест нежный, почти отеческий. Но глаза — холодные.

— Отдыхай, — говорит. — Я все улажу…

Глава 38

Надежда

Адам убирает руку и встает. И вдруг, вместо того чтобы уйти, садится на край кровати.

— Надя, — говорит тихо. — Я не позволю, чтобы с тобой так обращались. Никому.

В его голосе — та самая смесь: жесткость и мягкость одновременно. Будто он может раздавить любого, кто встанет на пути, но для меня у него только осторожность и тепло.

И это ломает меня.

Слезы приходят неожиданно. Я даже не понимаю, откуда они берутся — просто текут по щекам, и я не могу их остановить.

— Тш-ш, — Адам снова наклоняется, вытирает пальцем. — Не надо.

— Прости, — шепчу, вытирая лицо ладонями, — я не знаю, что на меня нашло. Спасибо тебе за все.

— Пустяки, — он качает головой. — Я все решу.

Смотрит на меня несколько секунд. Потом переводит взгляд на капельницу, проверяет, не закончилась ли.

Я молчу. И вдруг — сама не понимая, зачем — произношу:

— Адам, я хочу с тобой посоветоваться.

— О чем?

Сглатываю. Слова даются с трудом.

— О Давиде. Я думаю… стоит ли ему говорить про ребенка?

Он замирает. Лицо становится непроницаемым.

— И как ты думаешь? — спрашивает осторожно.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Если бы ты был на его месте… ты бы хотел знать?

Адам смотрит на меня долго. Очень долго. В глазах — что-то темное, тяжелое.

— Нет, — говорит наконец. — Не хотел бы.

— Почему?

— Потому что если я ушел, значит, сделал выбор. И ребенок от женщины, которую я бросил, — это не ответственность. Это груз. Который я не просил и не хочу.

Каждое слово — как босыми ногами по стеклу.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся из-за ребенка?

— Нет, — отвечаю быстро. — Я не хочу его возвращать. Я просто…

— Просто хочешь сделать правильно, — заканчивает за меня. — Но правильно — это для кого? Для него? Для тебя? Для ребенка?

Молчу.

— Ребенок не должен быть инструментом, Надя. Ни для возвращения мужа, ни для чувства справедливости, ни для чего еще. Если ты скажешь — он либо останется из чувства долга, и ты будешь знать, что он не с тобой, а с ребенком. Либо уйдет снова, и будет больнее, чем сейчас.

— А если он захочет участвовать?

— Захочет — найдет, — жестко отрезает Адам. — Мужчина, который хочет быть отцом, будет им, даже если ему не говорят. А тот, кто не хочет — будет искать способы увильнуть.

Смотрю на свои руки. Пальцы сцеплены, костяшки побелели.

— Ты считаешь, что не надо?

— Я считаю, что сейчас тебе нужно думать о себе и о ребенке. А не о нем. Он сделал свой выбор. Теперь ты делаешь свой.

Киваю, но в горле стоит ком.

— Спасибо, — выдавливаю.

Он встает. У двери оборачивается.

— Отдыхай. Завтра я заеду.

Утром врач объявляет, что меня выписывают.

— Давление пришло в норму, тонуса нет, — говорит она, протягивая бумаги. — Но берегите себя, и постарайтесь избегать стресса.

Я киваю. Легко сказать.

В палату заглядывает санитарка — та самая, что вчера вела меня по коридору.

— Вас встречают, — говорит и почему-то улыбается.

Собираю вещи. Выхожу.

Адам стоит у входа в отделение. Увидев меня, идет навстречу.

— Готова?

— Да.

На улице свежо. Он открывает дверь машины, помогает сесть.

— Мы не домой? — спрашиваю, когда понимаю, что маршрут незнакомый.

— Нет. Сначала кое-куда заедем.

— Куда?

— Увидишь.

Больше он ничего не говорит. Я смотрю в окно. Машина сворачивает в переулок, потом еще раз. Останавливается у здания с вывеской «Центр женского здоровья».

Замираю.

— Зачем мы здесь?

Адам выходит, обходит машину, открывает дверцу.

— Выходи.

— Адам, у меня нет денег на частную клинику. Я…

— Выходи, — повторяет мягко, но твердо.

Внутри пахнет цветами. Интерьер — дорогой и модный. На ресепшене нас встречают улыбками.

— Адам Бероев, — говорит он администратору. — У нас записано.

— Да, конечно. Проходите.

Меня ведут в кабинет. Врач — пожилая женщина с добрыми глазами — улыбается.

— Надежда? Присаживайтесь.

Осмотр, вопросы, узи. Я отвечаю автоматически. Мысли путаются.

— Все хорошо, — говорит врач. — Развитие соответствует сроку. Назначаю витамины, контроль через две недели. Вот