проживал?

Перевожу взгляд с одного военного на другого.

Они быстро переглядываются.

Старший откашливается:

— А вы, простите, кем приходитесь?

Мгновенно принимаю решение соврать:

— Сестра, он брат мой.

— Примите наши соболезнования. Ваш брат, Павел Константинович, героически погиб при исполнении воинского долга.

Слова долетают будто сквозь вату. Хватаюсь за дверной косяк.

— Что? — переспрашиваю я. — Как? Он же... он был в командировке, он...

— Подробности позже, — говорит второй, молодой, сочувствующе. — Можно поговорить с отцом?

Сверяется с документами:

— Константином Павловичем.

Качаю головой. Во рту — сухо.

— Он… он… в больнице. Сердце.

Военные переглядываются еще раз.

— Очень жаль, — передает мне какой-то конверт. — Примите наши соболезнования.

И уходят.

А я стою в дверях, в халате, с мокрыми волосами, и не могу пошевелиться.

Тупо смотрю в подъезд, прислушиваюсь к удаляющимся шагам на широкой лестнице…

Возвращаюсь в квартиру.

Паша был старше меня на семь лет. Всегда серьезный, собранный. Был мне как старший брат в детстве, да и в юности тоже — пока не поступил в училище и не связал свою жизнь со службой.

Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и сползаю на пол.

В квартире тихо. Только часы тикают на кухне — те самые, с кукушкой, которые дядя Костя привез откуда-то из Германии еще в прошлом веке.

Я хожу по комнатам, как сомнамбула.

Останавливаюсь у фотографий на стене.

Вот Паша — молодой, серьезный, в военной форме. Ему лет двадцать. Вот он с дядей Костей на рыбалке, оба улыбаются. Вот выпускной — молодой десантник в тельняшке…

Дядя Костя был против. Ругался, кричал, что мог бы отмазать и от армии и устроить в нормальный универ, но Павлик уперся: «Я сам решаю».

А в глубине души дядя Костя гордился. Я знаю — видела этот блеск в глазах, когда он говорил с папой про сына-десантника…

Когда я была маленькой, он таскал меня на плечах, учил лазить по деревьям… Даже бывало защищал от дворовых хулиганов.

А теперь его нет. Дико как-то. Не верится.

Я взрослая женщина, а чувствую себя почему-то девочкой позабытой…

Сажусь на диван и смотрю в одну точку.

А как дядя Костя? Дядя Костя в реанимации. Он не знает. Он лежит там, под капельницами, и не знает, что его сына больше нет.

Как он это переживет?

Слезы текут сами. Я даже не всхлипываю — просто сижу и плачу, и слезы капают на халат.

— Не скажу, — шепчу я. — Не скажу ему пока. Нельзя. Он не выдержит.

Возьму этот груз на себя. А что еще делать?

Выхожу на улицу. Ноги сами несут к церкви — той, маленькой, белой, что стоит у метро. Я не особо верующая, но сейчас... сейчас мне нужно куда-то пойти.

Внутри пахнет ладаном и воском. Тихо, пусто, только бабушка у свечного ящика дремлет.

— За упокой, — говорю я. — Павла. Новопреставленного.

Бабушка кивает, записывает. Я ставлю свечи, смотрю на огоньки, и слезы снова текут.

Выхожу на паперть. Солнце светит, но не греет. Холодно. Я обнимаю себя за плечи и бреду к скамейке.

Телефон вибрирует — Адам.

— Да, — говорю я, и голос мой звучит глухо и чуждо.

— Надя? — он сразу чувствует, что что-то не так. — Что случилось?

И тут меня прорывает. Я не могу сказать ни слова — просто хлюпаю в трубку, как ребенок. Стыдно, но сил нет сдерживаться.

— Я сейчас приеду, — говорит Адам коротко, без вопросов и отключается.

Падаю на скамейку у подъезда. Сжимаю телефон и смотрю на прохожих. Они идут, спешат, улыбаются. А у меня внутри — черная дыра.

Звоню в больницу. Долгие гудки, потом женский голос:

— Регистратура.

— Соболев Константин Павлович, реанимация. Можно узнать состояние?

— Минуту.

Секунды тянутся вечность.

— Пациент пришел в себя, — говорит голос. — Переведен в палату.

Глава 33

Надежда

Сижу на скамейке во дворе, сжимаю телефон в замерзших пальцах.

Солнце уже поднялось выше, но не греет — только слепит глаза, заставляя щуриться. Прохожие спешат по своим делам — круг жизнь, не останавливается ни на минуту…

Внутри — пустота и страх.

Павлика нет. Как это вообще возможно? Глупый, детский вопрос, но от этого не менее острый.

Поверить не получается. Разум все понимает, но душа… сердце — протестуют.

Я тру виски, пытаясь унять головную боль.

Мысли скачут: Адам, мама, Давид, дядя Костя, Павлик, малыш... Господи, малыш. Я кладу руку на живот. Ты там как? Чувствуешь, что мама совсем расклеилась?

Рев двигателя, и визг тормозов. Поднимаю голову.

Адам вылезает из авто.

Идет быстро, но не бежит.

— Надя, — говорит он, садясь передо мной на корточки. — Что случилось?

Смотрю на него снизу вверх, кажется, впервые.

И тут же внутри вскипает привычное: не доверяй!

Он опасен, и ничего о нем не знаю, но… Как же я устала! Устала быть одна, устала держать удар, устала делать вид, что все в порядке…

— Павлик, — выдыхаю я, и голос срывается. — Сын дяди Кости. Погиб. Сегодня утром приходили из военкомата.

Адам молчит. Секунду, две, три. Я слышу его дыхание. Потом он медленно накрывает мою ладонь своей теплой и сухой ладонью

— Соболезную, — тихо говорит он.

И все.

Никаких «все будет хорошо», никаких пустых фраз. Просто это слово. И от него почему-то становится легче. Я чувствую, как слезы снова подступают, но сдерживаю их. Не хочу снова раскисать.

— А дядя Костя пришел в себя, — говорю я, глядя в асфальт. — Только что звонила в больницу.

Краем глаза кажется будто Адам замирает. Совсем чуть-чуть, на долю секунды напрягается. Но я это вижу. Или мне кажется?

Наверное, нервы. Хочется отмахнуться.

— И ты не знаешь, как поступить? — понимает он сразу.

— Не знаю, — киваю. — Сказать ему про Пашу или нет? Он только очнулся, сердце слабое... И сразу такой удар…

Адам поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит серьезно, без тени иронии.

— Ты не должна нести этот груз одна, Надя. Ты беременна. Тебе нужно думать о себе и о малыше. А дядя Костя... он сильнее, чем ты думаешь. И он должен знать правду.

— Не уверена, — качаю головой. — Это его убьет.

— Ситуация сложная, — соглашается он. — Но если бы я был на его месте... я бы хотел знать правду. Как бы больно ни было.

Молчу. Смотрю на свои руки, на его ладонь поверх моей. Почему-то не хочется убирать.

— Поехали, — говорит Адам, вставая. — Я отвезу тебя в больницу.

— Зачем тебе это? — вырывается у меня. — Зачем ты со мной возишься?

Он усмехается уголком губ — впервые за этот разговор.