Изначально собственником был ваш отец, Владимир Сергеевич. А потом…

Пауза затягивается.

— Что потом, Елена?

— Квартира перешла в «Юнитрейд». Дата перехода прав собственности… — и называет дату, которая сначала мне ни о чем не говорит, а потом осеняет вспышкой.

Ровно через полгода после смерти папы.

Рука с телефоном немеет.

Через полгода. Папа умер, не прошло и года, а мама уже… что? Продала? Переписала? На свою фирму?

— Надежда? Вы здесь? — голос Елены доносится будто издалека.

— Да, — выдавливаю я. — Да, спасибо большое. Вы очень помогли.

— Обращайтесь

Кладу трубку и растерянно оглядываюсь кругом.

Я стою посреди своей бывшей квартиры, смотрю на стены, которые считала своими двенадцать лет, и ощущение, что не узнаю их.

Все в моей жизни — не то, чем было…

Эта мысль заставляет пошатнуться, но я беру себя в руки.

В нашей семье никогда не было принято делить деньги. Папа зарабатывал, но все было общим. Или мне так казалось. Папа не выносил разговоров о том, «чей вклад больше», никогда не акцентировал внимание на том, что он добытчик — просто делал свое дело.

Он говорил: «Мы семья, у нас все общее».

Но мама, кажется, думала иначе. И начала действовать сразу после его смерти.

Внутри все кипит. Злость, обида, чувство, что меня обокрали. Нет, не обокрали — предали. Предавали — систематически и хладнокровно.

— Так… — шепчу, и голос кажется чужим. — Так-так…

В висках стучит.

Что делать-то?

Единственное я понимаю четко — оставаться здесь я не собираюсь.

Быстро собираю чемодан: документы, ноутбук, необходимую одежду, драгоценности. Все остальное — потом. Если будет это «потом».

Чемодан застегнут. Я оглядываю квартиру в последний раз. Здесь было счастливое время. С Давидом. С папой. Теперь это просто чужие стены.

Выхожу и без сожаления захлопываю дверь.

В такси набираю матери сообщение — разговаривать с ней вживую нет никакого желания.

Пишу коротко, жестко, без лишних слов:

«Мама, чтобы без меня замки больше не меняла. Я приеду за оставшимися своими вещами на днях. Предупреждать не буду».

Смотрю на экран: «прочитано».

И молчание.

Квартира дяди Кости встречает меня тишиной и ароматом варенья, с которым мы пили чай еще недавно, но прошла будто целая жизнь.

Нахожу связку запасных ключей, проверяю — все отлично.

С моей стороны, конечно, нахальство заявиться вот так, но, думаю, дядя Косят меня простит, а Павлик не будет против.

В квартире чисто, но без него как-то пусто.

Ставлю чемодан в прихожей и набираю Елену. Нужно узнать всю историю квартиры, докопаться до правды.

— Надежда, — голос Елены звучит напряженно. — Я… я больше не могу вам помогать...

— Что? Почему?

— Нам поступил приказ от руководства, — она мнется. — Нового руководства. В связи с вашим увольнением… нам запрещено контактировать с вами. По рабочим вопросам.

— А это не рабочий вопрос, — цежу я сквозь зубы. — Это личная просьба.

— Извините, — она правда звучит виновато. — Я не могу рисковать работой. Сами понимаете…

Понимаю, очень хорошо понимаю.

— Спасибо, — говорю коротко и кладу трубку.

Ощущение, будто кольцо вокруг меня сжимается не покидает.

На коже выступают мурашки.

Не отдавая себе отчета, бегу к входной двери — проверяю закрыты ли замки и накидываю цепочку.

Опускаюсь на высокий стул в кухне-гостиной и кладу голову на ладонь.

— Мама, мама, что же ты делаешь? — шепчу. — И зачем?

Неужели из упрямства? Только потому, что я не стала жить по твоим правилам?

Голова начинает болеть от напряжения.

— Ладно, — говорю сама себе и встаю.

Кажется, пока дядя Костя не поправится я — единственный собеседник у самой себя.

Первым делом надо съездить в больницу и проверить как заботятся о дяде Косте, а потом — разбираться со всем остальным.

Еду в больницу.

— В реанимацию нельзя, — строго говорит дежурный врач. — Состояние тяжелое, пациент без сознания.

— Я подожду, — отвечаю я.

— Как угодно.

Опускаюсь на холодный металлический стул в коридоре, хотя понимаю, что ждать смысла нет.

Смотрю на белую дверь. За ней — последний близкий человек. Который может не выжить. И, который лежит там из-за того, что помогал мне. Сомнения в этом испаряются.

Не замечаю, как поглаживаю живот.

Спохватываюсь — как это я осталась в одиночестве? А мой малыш? И дядя Костя обязательно выкарабкается, я вер в это!

Поднимаюсь.

Мама предпочла не договариваться и решила уволить меня? Вот так грязно и подло? Считает, что перекрыла все возможности? Думает, я сломаюсь?

Невероятно, но губы расплываются в улыбке.

— Ха!

Люди рядом настороженно косятся, но мне все равно.

Но сдаваться не намерена.

И я не просто не сдамся… я объявляю войну!

Глава 29

Надежда

Не собираюсь терять ни минуты. Возвращаюсь в квартиру, завариваю крепкий чай и сажусь за ноутбук.

Быстро набираю в поисковике: «Трудовая инспекция жалоба на работодателя», «Прокуратура заявление образец», «Незаконное увольнение».

Просматриваю противоречивую информацию, освежаю знания. Конечно, как руководитель я понимаю порядок увольнения и также прекрасно понимаю, что мать в проигрышной позиции, но на практике я с такой ситуацией сталкиваюсь впервые.

Сама-то я никогда не вышвыривала беременную сотрудницу на улицу.

Выписываю адреса, телефоны, перечень документов. Вспоминаю, что часть нужных бумаг осталась в офисе. Доступа туда у меня теперь нет.

— Отлично, — шепчу я. — Просто отлично.

Но отступать некуда. Да я и не собираюсь.

Быстро принимаю душ, чтобы немного взбодриться и смыть усталость. Переодеваюсь.

Стою у зеркала и смотрю в отражение.

— Ну что, малыш, идем драться?

Улыбаюсь, и улыбка не выглядит жалкой или вымученной.

Выхожу.

Трудовая инспекция встречает меня очередями, усталыми лицами и запахом дешевого кофе. Я беру талончик, сажусь на жесткий стул и смотрю на номер электронного табло 347. У меня 412.

Два часа сорок семь минут.

Я сижу и прокручиваю в голове все, что хочу сказать. Все, что мама сделала. Как она выжимала меня из компании, как перекрыла доступ, как лишила всего. Но когда подходит моя очередь, женщина за стеклом смотрит на меня устало и говорит:

— Документы принесли?

— Какие документы?

— Трудовой договор, приказ об увольнении, расчетные листки, копию трудовой книжки.

— У меня только трудовой договор. Меня уволили незаконно, я не подписывала…

— Без документов мы не можем принять заявление, — перебивает она. — Принесете — приходите.

Я выхожу на улицу и несколько минут стою, глотая холодный воздух. Руки дрожат.

— Ладно, — говорю себе. — Мы не позволим первой неудаче сломить себя, да, малыш?

Сюда я еще вернусь, но сначала — прокуратура.

В прокуратуре очередь меньше, но лица такие же усталые. Я пишу заявление от руки, корявым почерком, потому