в машину и захлопывает дверь.

Двигатель мягко урчит. Фары вспыхивают, освещая асфальт.

И уезжает.

Я стою одна. Смотрю на удаляющиеся красные огоньки.

Только когда они исчезают за поворотом, до меня доходит. Ноги дрожат от усталости так, что я еле стою. Воздух холодный, пронизывающий. Я обнимаю себя руками за плечи, но это не помогает — дрожь идет изнутри.

— Дура, — шепчу я себе под нос. — Какая же ты дура, Надя. Гордая, легкомысленная дура.

Опускаю голову и иду вперед. Сама не знаю куда. Просто в сторону огней, подальше от больницы.

— Малыш, прости, — шепчу, кладя руку на живот.

Делаю шаг. Еще один.

И вдруг — свет фар сзади. Машина медленно подъезжает и останавливается рядом.

Стекло опускается. Адам смотрит на меня с той же усмешкой, но в глазах — что-то другое. То ли тепло, то ли усталость.

— Не передумали?

Я краснею. Кажется, даже уши горят.

— Только если вас действительно не затруднит, — говорю тихо, почти шепотом.

Он смеется — открыто и искренне.

— Нисколько, — и открывает дверцу.

В машине тепло. Адам сам включает печку на полную, и по салону разливается приятное тепло. Потом добавляет тихий джаз — саксофон льется мягко и ненавязчиво.

Приятно пахнет дорогой кожей и его древесным парфюмом.

Я забираюсь на сиденье, вжимаюсь спиной в подогрев. Руки дрожат, но уже не только от холода — от всего сразу.

Адам молчит. Я благодарна ему за это. Не лезет с вопросами, не пытается развлечь беседой. Просто ведет машину, внимательно глядя на дорогу.

Медленно, но расслабляюсь… и чувствую себя от этого странно, не по себе.

Плавная езда умиротворяет, укачивает… убаюкивает. Веки наливаются свинцом.

— Мне очень жаль, что так вышло с вашим… другом? — говорит он тихо, не оборачиваясь.

— С дядей Костей, — поправляю я. — Он мне как родной.

— Сочувствую.

— Спасибо.

И снова тишина — правильная какая-то, уютная и ненапрягающая.

Я машинально прижимаю ладонь к юбке, стараясь прикрыть порванное место. Нелепо, конечно, но что поделать.

Адам замечает. Усмехается краем губ, но молчит. Деликатно отводит взгляд.

Машина мягко тормозит у моего дома.

— Спасибо, — говорю я, открывая дверцу. — Вы очень помогли.

— Надежда, — останавливает он.

Оборачиваюсь.

— Я бы выпил кофе, — говорит он безапелляционно. Не спрашивает, а утверждает. — Пригласите?

Я замираю. С одной стороны — благодарность. С другой — осторожность. Но отказать после всего, что он сделал? Невежливо.

— Только один кофе, — говорю твердо.

Он кивает.

— Мне интересно посмотреть, как вы живете, — добавляет с легкой улыбкой, от которой по спине бегут мурашки.

Мы поднимаемся на лифте. Я чувствую его взгляд, но стараюсь не оборачиваться. Сердце колотится, но я уговариваю себя: это просто кофе. Просто кофе.

Подхожу к двери. Достаю ключи. Вставляю в замок.

И… Ключ не поворачивается…

Глава 26

Надежда

Прислоняюсь лбом к холодной двери. Закрываю глаза.

Мама, конечно, мама. Кто же еще?

Сначала работа, теперь квартира. Методично, шаг за шагом, отрезает все, за что можно зацепиться. Чтобы я приползла на коленях. Чтобы сделала «правильный выбор».

И вдруг мне становится смешно.

Смеюсь тихо сначала, потом громче. Смеюсь, уткнувшись лбом в дверь, и плечи трясутся. В этом смехе — все: усталость, отчаяние, злость. И какая-то дикая радость от того, что я все равно не сдамся.

— Вы поразительная женщина, — раздается за спиной.

Оборачиваюсь. Адам стоит в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с тем же любопытством. В свете лампочки на площадке его лицо кажется спокойным, почти отстраненным.

— Вся в чужой крови, едва держитесь на ногах после спасения человека. И так воспринимаете... подлый удар.

Он кивает на дверь.

— Это вашей мамы рук дело, я полагаю?

Киваю. Говорить не хочется. Горло перехватывает.

— Поехали, — говорит он просто.

— Куда?

— Ко мне.

Я вскидываю голову и смотрю на него в упор.

— Да не бойтесь, — усмехается он. — Я вас не съем. И не укушу. Пока сами не попросите.

Последнюю фразу он произносит с легкой насмешкой, но, увидев мой взгляд, тут же поднимает руки вверх, будто сдается.

— Шучу.

Жест такой нелепый и искренний, что я невольно расслабляюсь.

Доверять Адаму? Ехать к нему домой? Серьезно?

Но с другой стороны — куда мне идти? К матери? К Вике, которая продала меня за повышение? К пустым скамейкам в парке?

— В этом нет ничего плохого, — продолжает Адам спокойно. — Тем более что вы обещали мне кофе. Помните? Один кофе. Вот и приготовите.

Я смотрю на него. На эту его усмешку, на теплые искры в глазах, на то, как он стоит — расслабленно, уверенно, не делая лишних движений.

Он почти единственный, кто сейчас рядом. Кто не просит ничего. Кроме кофе, разумеется. Он единственный кто просто... есть.

— Хорошо, — выдыхаю я, пожимая плечами.

Его квартира находится в высотке в центре. Лифт поднимает нас на сорок второй этаж. Когда дверь открывается, я застываю на пороге.

Панорамные окна во всю стену. Москва раскинулась внизу, как светящаяся карта. Огни… бесконечное море пульсирующего света.

— Проходите, — Адам бросает пиджак на кресло. — Ванная там.

Кивает в сторону коридора.

— Я принесу вам свою футболку и халат — они чистые, в отличие от… — он обводит рукой мою одежду. — Примите душ и вам станет легче.

Я хочу возразить, но он уже исчезает в комнате и через минуту возвращается с белой футболкой и пушистым халатом в руках.

— Давайте и не спорьте. Вы час назад спасали человека, а сейчас выглядите так, будто сами готовы рухнуть.

Он прав.

Я беру вещи и иду в ванную.

Горячая вода течет по лицу, по плечам, смывает все: кровь, усталость, липкий страх последних часов.

Я стою под душем, закрыв глаза, и позволяю себе просто не думать.

Минуту. Пять. Десять.

Растираюсь полотенцем до покраснения кожи и упиваюсь этим, казалось бы, уже забытым ощущением чистоты.

Надеваю его футболку, невольно втягиваю аромат чистоты и чего-то едва уловимого, колкого и свежего, как морозный ветер.

Выхожу, завернувшись в безразмерный халат. Чувствую себя почти человеком.

Из кухни-гостиной доносится умопомрачительный аромат жаренного мяса и специй. Такой дразнящий, что желудок сводит судорогой.

Прохожу по коридору.

Адам стоит у огромной панели, переворачивает стейки на сковороде-гриль.

Он уже без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Обыденно, по-домашнему. И от этого почему-то тепло.

— Садитесь, — не оборачиваясь говорит, будто за треском жира слышит мое приближение. — Сейчас будет готово.

Достает бутылку вина, показывает вопросительно.

Я качаю головой.

— Только воду. Если можно.

Он кивает, ставит передо мной стакан и графин.

Молча принимаемся