мной? Сильно, – усмехается Руслан. Смотрит холодно, пронзительно. Горло перехватывает спазм.

Он не знает про Сонечку. И не узнает.

Я выдержу. Я справлюсь. И не впущу его в свою жизнь снова.

https:// /shrt/sRTZ

Глава 21

Надежда

— Нет! — крик вырывается сам, пока я бросаюсь к нему.

Дядя Костя лежит на боку, неестественно вывернув руку. Голова в темной липкой крови.

Падаю рядом на колени.

— Не трогайте! — парень хватает меня за плечо. — Скорую вызвали, надо ждать. Вы только хуже можете сделать! Еще обвинят вас потом.

Вырываюсь.

— Отойди! Не могу я просто ждать!

Переворачиваю дядю Костю на спину. Он тяжелый, безжизненный, голова запрокидывается. Парень отступает к двери, что-то бормочет про адреналин и непрофессионализм. Не слышу его.

Прижимаюсь ухом к груди. Тишина. Только где-то в ушах шумит моя собственная кровь.

Сердце не бьется.

— Нет, — шепчу. — Нет, нет, нет.

Нащупываю пульс на шее — пальцы скользят по холодной липкой коже. Ничего.

Опускаюсь рядом, складываю руки на его груди, как учили когда-то на курсах первой помощи. Давно, тысячу лет назад. Тогда казалось — никогда не пригодится.

Раз, два, три, четыре…

Считаю вслух, давлю, чувствую, как хрустит что-то под ладонями. Ребра. Кажется, я ломаю ему ребра. Но если сердце не бьется — плевать.

— Давай, дядь Кость, — шепчу между толчками. — Давай, пожалуйста. Ты мне нужен. Малышу моему нужен. Ты же дедушкой собирался…

Парень за спиной что-то говорит в телефон — "она массаж делает, я не могу ее остановить". Плевать. Пусть вызывают еще кого хотят.

Я давлю, давлю, давлю. Руки немеют, спина затекла, пот заливает глаза. Не останавливаюсь.

— Пожалуйста, — уже не шепчу, а кричу между толчками. — Ну пожалуйста! Не уходи! Ты же сильный! Ты же скала! Дядь Кость!

И вдруг — толчок. Слабый, едва уловимый под моими ладонями.

Замираю. Прижимаюсь ухом к груди.

Тук. Тук-тук. Тук.

Редко, неровно, но есть.

— Есть пульс! — ору я, не помня себя. — Есть!

Прислушиваюсь еще — не показалось ли.

Слабое-слабое биение.

Дрожа падаю рядом, глажу его по лицу, по щетинистой щеке. Дышу, как загнанная лошадь.

Скорая приезжает через несколько минут, хотя эти минуты мне кажутся — вечностью.

Врачи врываются в квартиру, оттесняют меня, что-то спрашивают, колют, подключают. Я отвечаю автоматически: давление, возраст, таблетки, которые он пил.

— Вы ему массаж делали? — спрашивает молодой врач, поднимая на меня глаза.

Киваю.

— Молодец, — коротко бросает он. — Если выживет — ваша заслуга.

Грузят на носилки. Я бегу за ними.

— Я с вами! Я дочь! — вру на всякий случай, чтобы наверняка не прогнали.

Никто не спорит. Я забираюсь в скорую, сажусь на узкую скамейку, беру его руку в свою. Она холодная, безжизненная, но пульс — есть. Слабый, но есть.

Машина несется, мигалки воют. Я смотрю на его лицо — бледное, заострившееся и страшное в своей неестественной для этого могучего человека слабости.

И думаю.

Эта история с проверкой новых партнеров матери. Он же звонил, сказал, что пока ничего не нарыл. А вдруг нарыл? Вдруг те, кого он проверял, узнали? Вдруг это не случайность?

Гоню мысли прочь. Не сейчас. Не смей. Потом подумаю об этом.

Просто держу его за руку и молюсь Богу.

В больнице суета, каталку увозят в реанимацию.

Дальше меня не пускают.

Я остаюсь в коридоре, одна, в порвавшейся юбке. Руки — в его крови.

Подходит врач. Полный, лысоватый, в очках. Смотрит устало.

— Вы родственница?

— Дочь.

— Состояние тяжелое. Обширный инфаркт миокарда. Плюс удар головой при падении. Будем бороться, но…

Он разводит руками. У меня подкашиваются ноги, я прислоняюсь к стене.

— Но есть моменты, — продолжает он, понижая голос. — Палата у нас сейчас в общем коридоре. А могли бы и в отдельную, с индивидуальным уходом. Если есть финансовая возможность, конечно.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И я все понимаю.

— Сколько? — спрашиваю прямо.

— Ну, знаете, — он мнется. — Сами понимаете, услуги… Персоналу доплатить, лекарства некоторые не по ОМС… Тысяч… — окидывает меня взглядом. — Триста хотя бы.

И отслеживает реакцию.

Триста тысяч. У меня на карте — остатки зарплаты. Плюс то, что мы с Давидом откладывали на отпуск на отдельном счету. Наш общий фонд. Его половина там тоже есть.

— Сделайте все возможное, — говорю я твердо. — Я привезу сегодня.

Врач кивает и уходит. А я сползаю по стенке на пол.

Деньги Давида. Его честно заработанная половина. Мы собирались в отпуск. Теперь этого «мы» нет. А деньги есть.

И решение приходит само собой — простое и естественное. Я верну Давиду его половину, но… потом. Сейчас важнее другое.

Устало плетусь на улицу. Достаю телефон, чтобы найти ближайший банкомат и тут — звонок от мамы…

* * *

Дорогие читатели!

Я к вам с небольшими подарочками — промокодами на доступ для моей книги. Приятного чтения)

"Развод. Скатертью дорога, предатель"

https:// /shrt/0r9v

LNVgdCIv 78qlKoHCB 85 qzRbQ14 97JGrTfP- 10srf6mt4-

Вижу ваши комментарии, но пока просто стараюсь хотя бы успеть писать проды во время)

Всем спасибо, всех люблю!

Ваша, Мира!

Глава 22

Надежда

— Алло, мам! — начинаю сразу. — Случилось несчастье…

— Что еще?

— Дядь Косте плохо… — воздух со свистом вырывается из легких. — В больницу забрали…

— А ты откуда узнала?

Горло пересохло от бега, с трудом сглатываю.

— Я ему звонила-звонила, он трубку не брал, я и поехала, — неожиданно для самой себя хлюпаю носом.

— Странно… Мы сегодня с ним разговаривали, и он был очень даже… в ударе…

Пропускаю эти слова мимо ушей.

— Бегу вот денег снять, чтобы в палату получше устроить…

Мама хмыкает.

— У него вообще-то Павлик есть…

В последние дни я узнала маму кажется лучше, чем за все годы жизни.

И все равно меня не может не покоробить цинизм в ее словах.

— И что Павлик? Сама же знаешь, где Павлик… Оттуда так просто не вернуться. А сейчас что, бросить дядю Костю в коридоре? Он нам не чужой…

— Ой, делай как знаешь. Ты с детства домой тащила кутят, щенят и кошечек. Эта сердобольность в тебе никуда не делась, а лучше бы о бизнесе думала, да о деле.

— Я и думаю, мам, о деле. Самом главном сейчас — как лучшему другу папы обеспечить наилучший уход… Хотя, кому я это объясняю — тебя же не касается, верно?

Злость просто вскипает во мне.

— Когда повзрослеешь, поймешь, что так и есть — не касается. Не Павлик, так кто другой