А потом замирает. И в этот момент я понимаю: ради вот этого взгляда можно было пройти всё, что я прошёл. Чтобы видеть восторг у любимого человека. О-хо-хо, с меня так и несёт романтикой.

— Даня… — выдыхает она так тихо, будто боится спугнуть реальность.

Мы сидим в частном самолёте. Мягкие кресла. Тёплый свет. Пространство, где нет ни охраны, ни чужих глаз, ничего построенного. Только мы и небо, в которое мы вот-вот ворвёмся.

Она крутит головой, как ребёнок. Искренне. Без игры. И у меня внутри что-то ломается окончательно.

Люди моего ранга не привыкли к такому. Я видел много, но не чувствовал ничего. Это как после ковида: ешь вкусную пищу, но не чувствуешь вкуса. Тем более я привык покупать. Привык, что вещи, эмоции, люди — это ресурс. А она… она радуется так, будто я подарил ей не полёт на самолёте, а целый мир. И я хочу видеть её улыбку и счастье каждый день.

— Ты… — она резко поворачивается ко мне. — Ты что, серьёзно?

— Более чем, — спокойно отвечаю я, хотя внутри шторм. — Пристегнись давай. Мы взлетаем.

Самолёт начинает движение, и Полина хватается за мою руку. Не напоказ. Не специально. Инстинктивно. Как за единственную опору. И это подкупает. Хотя куда уже сильнее. По уши в ней.

— Куда мы летим? — нервно крутится на месте.

— В Париж.

Когда нас отрывает от земли, она смеётся. Почти истерически. Смеётся и одновременно почти плачет. А потом делает то, чего я вообще не ожидал. Расстёгивает ремень безопасности и запрыгивает ко мне на колени.

— Париж?! — смотрит на меня снизу вверх, глаза горят. — Ты сказал… Париж?! — недоверчиво переспрашивает.

Я киваю. И она целует меня так, будто благодарит за спасённую жизнь.

— Пусть у меня не день рождения… — шепчет, утыкаясь мне в шею. — Но это самый крутой подарок в моей жизни.й

Я обнимаю её крепче, чем когда-либо. Потому что в этот момент понимаю одну страшную вещь.

Полина — не слабость. Она моя сила. Я не готов расставаться с ней даже на секунду. И если ради её улыбки мне придётся сжечь всё остальное — я сделаю это, не задумываясь.

Париж встречает нас шумом, светом и чужой жизнью. Большинство людей — приезжие, как и мы. Всем любопытно посмотреть на богатый мир Парижа. На блеск и роскошь. Вот только за этой сказкой прячется типичная гниль. Улицы заполнены мусором. В узких провулках воняет. Как и жизнь таких, как мы. Деньги, роскошь — всё доступно. Кроме главного — нормальной жизни.

Я веду Полину за руку — крепко, уверенно. Не потому что боюсь потерять, уже не потеряю, а потому что хочу, чтобы все видели: она моя. И плевать, что нас тут никто не знает. Дело во мне. Я хочу чувствовать это ощущение её рядом. Эту уверенность, что она только моя.

Мы много ходим. Слишком много для человека, который привык решать всё из машины или кабинета. Лично для меня это дикость. Но так хочет Полина, и я подчиняюсь ей. Потому что это такая мелочь на самом деле.

Ромашка будто попала в другой мир. Словно она сейчас та самая Алиса из Страны чудес. Она смотрит на каждый дом, на каждый мост так, будто фотографирует глазами, чтобы потом не забыть. И мне нравится быть рядом в этот момент. Молчать. Наблюдать. Запоминать её профиль на фоне старых фасадов.

А ещё ромашка просит много фото.

Я не люблю камеры. Они врут. Они фиксируют момент, но не передают суть. Не оставляют эмоций. Только наигранные, натянутые улыбки ради красивого кадра. Но если ей хочется — я встаю рядом. Смотрю не в объектив, а на неё. Пусть потом на снимках будет видно, куда направлен мой взгляд.

Эйфелева башня остаётся на вечер. Я специально тяну время. Хочу, чтобы она увидела её не просто как достопримечательность, а как кульминацию. Как точку, после которой всё меняется.

Когда мы поднимаемся наверх, город уже горит огнями. Париж шумит внизу, но здесь — тишина. Та самая, правильная. Я заплатил за неё. За отсутствие людей. За то, чтобы никто не мешал. Никто не стал свидетелем нашего уединения. Я хочу остаться с ней один на один.

Полина стоит у стекла, прижимает ладони к холодной поверхности и улыбается так, что у меня внутри что-то сжимается. Не больно. Опасно.

Я понимаю, что сейчас — тот самый момент. Не потому что красиво. А потому что дальше тянуть нет сил.

Я достаю коробочку не сразу. Сначала просто смотрю на неё. Запоминаю. Если всё пойдёт не так — это будет последняя спокойная секунда.

Колено сгибается тяжело. Не физически — внутри.

Я никогда не вставал на колени. Ни перед кем. Меня учили, что это слабость. Что это проигрыш. Что тот, кто склоняет голову, уже мёртв.

Но сейчас…

Сейчас это не подчинение.

Это выбор.

Я поднимаю на неё взгляд снизу вверх и впервые не чувствую себя выше.

— Полина, — говорю ровно, хотя внутри всё натянуто, как провод под напряжением. Она поворачивается резко и прикрывает рот рукой, чтобы спрятать свой шок. — Я не умею красиво говорить. И обещать вечную сказку не могу.

Она замирает. Я вижу, как дрожат её пальцы, когда она всё-таки убирает руку от лица и подходит ближе.

— Я могу дать тебе только правду. Со мной будет сложно. Опасно. Иногда страшно. Я не святой и никогда им не стану.

Я открываю коробочку. У самого, как ни странно, руки тоже дрожат.

— Но если ты будешь рядом… я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Как там говорят: «Я не волшебник, я только учусь». Но обещаю — я буду стараться. Ради нас.

Такое чувство, что она не дышит. Похоже, я тоже.

— Ты выйдешь за меня замуж?

В этот момент мне плевать на клан, на деньги, на имя, которое я ношу. Есть только её лицо. И секунда, от которой зависит больше, чем от любой сделки в моей жизни.

И если она скажет «да» — я стану самым опасным человеком в мире для любого, кто посмеет её тронуть.

Глава 30. Полина

Их любовь не про «навсегда». Она про «выжить сегодня»

Не могу сказать, что я мечтала выйти замуж в девятнадцать лет. Это скорее звучит как наказание, чем радостное событие в жизни девушки моего возраста.

Девятнадцать.

Это только начало жизни.

Да, я мечтала, что это произойдёт. Но туда… Подальше. Лет к двадцати пяти. Я буду по