брусчатке по шумным улицам, потом по разбитым тротуарам в уже более тихом районе, и там сесть на автобус. Сумка после насыщенного дня казалась очень тяжелой, тело немного ныло, в голове гудело, но мне все равно было хорошо, будто память решила, наконец, вернуться.

Или поиграть со мной еще чуть-чуть…

*Максим*

* * *

Я больше не помнил, когда в последний раз видел ее по-настоящему смеющейся.

Не вежливо улыбающейся кому-то из врачей. Не подбадривающе усмехающейся Варе за завтраком. А так, чтобы с искрой в глазах, с той самой улыбкой, которую я когда-то назвал своим самым любимым видом. Теперь ее не было. Словно в больнице в ней выключили свет, и лампочка с того дня не работает. Даже после аварии она была куда веселее и бодрее, чем стала сейчас.

Я ужасно гордился ею. Каждый день она вставала, ездила в клинику, разговаривала с психиатром, делала МРТ, записывала что-то в свой дурацкий дневник настроения. Ее настойчивость — выше всяких похвал. Даже врачи удивлялись. Но чем больше она старалась, тем меньше оставалось от той самой Лены, к которой я привык и которой так дорожил. Или от той, кто теперь жил в ее теле.

Я не знал, кем она стала. Или, может, она всегда была такой, просто я не замечал? Или это все — результат травмы, стресса, шока, чужой памяти, чужой жизни, которую она теперь будто бы носит, как одежду с чужого плеча?

Варя почти не жаловалась, но я видел, как ее начинало задевать это молчание. Как она тянулась к матери, а та устало гладила ее по голове и тут же снова проваливалась в свои мысли, в телефон, в блокнот. Один раз Варя спросила: «а мама теперь всегда будет такая занятая?» Я не нашел, что ответить. Обнял и пообещал, что все наладится. Надеюсь, не соврал.

Лена почти не рисовала. Не пела в душе. Не устраивала свои завтраки-эксперименты по субботам. И что хуже всего — совсем не искала моего взгляда. Мы жили совсем рядом, но, кажется, между нами раскинулись километры.

И все же я гордился ею.

Даже когда хотелось кричать от бессилия, я смотрел, как она каждый день выходит из дома, и знал: она делает невозможное. Просто если мы не остановимся хотя бы на минуту, не выдохнем вместе, не встретимся где-то в этой новой реальности — мы потеряем друг друга окончательно. И я даже не был уверен, кого именно потеряю.

Я не мешал ей. Не задавал лишних вопросов. Не лез с советами.

Пусть делает, что считает нужным, хотя бы это в ее силах, хотя бы за это она может уцепиться. Я просто оставался рядом, готовый подхватить, если споткнется. По крайней мере, я себе это так объясняю.

Но по ночам, когда она лежала за соседней стенкой, я много думал: что будет, если все так и останется? Если Лена не «вспомнит себя», потому что, может, и нечего ей вспоминать. Если этот взгляд, эти интонации, эта хрупкая и отчаянная сила, которая каждый день вытаскивает ее из постели, и есть теперь моя жена.

Иногда я пытался представить ее такой лет через пять. Меньше тревожной, больше уверенной. Уже не потерянной, но все равно другой. И каждый раз меня подташнивало от страха, потому что тогда получается, что той, прежней Лены больше не будет.

А может быть, это и к лучшему? Может быть, мы все должны были поменяться? Я, она, даже Варя. Может быть, все это наш шанс? Вторая попытка? Новый человек, новая жизнь, новые отношения.

Вот только никто не спросил, готов ли я к новой любви, если она говорила даже тем же голосом и носила то же имя.

Я не знал, кого теперь за руку. И если вдруг она бы попросила: «выбери», я не уверен, что смог бы...

Глава 16

* Алина *

* * *

Выспаться не получилось.

Хотя бы потому, что я поставила три будильника с разницей в десять минут — для надежности. Один в телефоне, один на кухонной колонке, и еще один — встроенный, в голове. Такой дребезжащий, невидимый, но безотказный. Он напоминал, что с утра мне нужно быть осознанной.

Я сидела на кухне еще до того, как окончательно проснулся дом. Варя все еще спала, Максим, наверное, лежа в постели, проверял почту и рабочие мессенджеры. А передо мной лежали три блокнота, каждый с закладками, и стояла уже почти пустая чашка кофе, вторая между прочим.

— Итак, — пробормотала я, заполняя первую страницу. — Очередной день. Уровень тревожности от одного до десяти?

Вчера я записала «семь». Сегодня чувствовалась «шестерка с перспективой на восьмерку». Я отметила это.

Следующим пунктом шел список эмоций. Надо было выбрать три основных. Как обычно, в топе оказались неуверенность, раздражение и растерянность. Победила, как и в прошлый раз, растерянность. Я отметила это и тут же почувствовала себя школьницей, не подготовившейся к контрольной. Все повторялось.

Я открыла следующий блокнот — «утренние страницы». Три листа потока сознания. Все подряд, без фильтра и размышлений над написанным. На деле получалось одно и то же: списки дел, обрывки мыслей, жалобы, самокритика. Немного воспоминаний — чаще чужих, чем моих. Я писала все, лишь бы не думать об этом.

После — «дневник благодарности». Три вещи, за которые я чувствовала благодарность:

1). Кофе был горячим;

2). Максим оставил на столе записку с сердечком;

3). Я все еще была здесь.

На третьем пункте рука у меня замерла. «Я все еще была здесь» — это благодарность или приговор? Я не знала, но все-таки мысль записала. Пусть будет.

Психотерапевт посоветовала фиксировать любое улучшение, даже самое маленькое. «Не плакала при чистке зубов» — считалось прогрессом. А я вчера даже погладила блузку. Записала и это достижение тоже.

С верхнего этажа донесся тихий стук — кто-то встал. День начинался. А у меня оставалось несколько минут тишины, бумага под рукой, записи, которые как будто задокументировали не мою жизнь, а чужую. Все куда-то текло — строчки, кофе, я сама.

И это ведь был выходной. Без врачей, без анализов, без маршрута от кабинета к кабинету. Только я и все мои блокноты.

Выспаться не получилось уже который день подряд...

После завтрака я заняла свое теперь уже постоянное место — на диване, у окна, с подушкой за спиной и ноутбуком на коленях. Варя с Максимом ушли в парк выгуливать Тоби и заодно проверить, как Ворон