— Я ничего не утверждаю. Просто говорю, что если вы ее любите — а, судя по всему, любите — лучше пройти путь до конца. Мы сделаем МРТ и общие анализы для полной картины, потом обсудим, что дальше. Может, нейропсихолог. Может, ЭЭГ. Иногда причина оказывается не там, где ее ждешь, — он на секунду замолчал. — Главное — не торопиться с выводами. Вы не обязаны понимать ее. Вы не обязаны делать вид, что все в порядке. Но вы можете быть рядом, этого сейчас достаточно.

Под столом я сжал руки в кулаки и молча кивнул. Да, я, конечно, останусь рядом. Но, черт возьми, я и правда не понимаю, что происходит.

Доктор взглянул на часы:

— Через двадцать минут она будет здесь. Если почувствуете, что нужен перерыв — скажите. Нам, врачам, нужно ваше участие, но не жертва. А пока, если у вас есть вопросы, мы можем поговорить.

Я искренне думал, что конкретных вопросов у меня нет, во всяком случае таких, которые стоило бы озвучивать без Лены, но вдруг спросил, сам не зная, зачем:

— А если честно… Какие прогнозы?

— Максим, я понимаю, вам нужно на что-то опереться. Но я не могу дать ответ, который вас устроит. Не потому что не хочу — потому что его пока просто нет, — он помолчал, видимо, понимая, что мне требуется чуть больше конкретики, и все-таки продолжил. — Вариантов, прямо скажем, немало. Иногда после ЧМТ наблюдаются элементы диссоциативного расстройства. Иногда возникают ложные воспоминания, причудливая защита психики. Может быть элемент аутоагрессии, деперсонализации. Может, случилось повреждение участков, отвечающих за идентичность, речевые зоны. Может быть даже нечто близкое к варианту синдрома Капгра. Или псевдодеменция.

Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. Я пытался переварить услышанное, но многих слов даже не знал.

— И есть сценарий, при котором мы не найдем ничего, — продолжил мужчина. — Снимки покажут норму, анализы — тоже. Тогда мы будем говорить уже о функциональном расстройстве, вероятно, реактивного характера. Это не означает «выдумала». Это значит — мозг пошел по наименее понятному маршруту. И тогда работа будет долгая и со специалистами.

— А если… — голос у меня чуть дрогнул. — А если она вообще не Лена?

Доктор даже не моргнул, явно ожидая такой вопрос, и выдал словно заранее заготовленный ответ:

— Тогда вам обоим предстоит путь, к которому не готовит ни один протокол. Но даже в этом случае вам нужен кто-то, кто поможет разобраться. Не только ей, но и вам тоже.

Я кивнул. Это было не то, что я хотел услышать, но все-таки услышанное меня немного отрезвило.

Доктор выпрямился и добавил:

— И все же. Прогноз не приговор. Даже если диагноз подтвердится. Даже если не подтвердится. С такими вещами люди живут. Справляются и восстанавливаются. Отчаиваться еще точно не время.

Глава 14

* Алина *

* * *

Я переоделась обратно в свое, сложила в пакетик выданную больничную форму и села в приемной кабинета, оформленного в стиле «благополучного благополучия». Все здесь было слишком гладко, идеально, приглушенно и потому казалось ненастоящим. Кресло подо мной обволакивало слишком мягко. Свет падал слишком ровно. Даже фоновая музыка звучала так, будто ее очистили от малейшей негативной эмоции и пропустили через фильтр спокойствия.

Я поймала себя на том, что снова верчу в пальцах телефон. Зачем? Я не собиралась никому звонить, не могла никуда написать. Только вот мысли разбегались, и пальцам нужно было за что-то уцепиться, пока я сидела и ждала.

Психиатр оказалась женщиной лет шестидесяти. Она пришла с тонкой папкой в руках, сдержанно кивнула мне и жестом пригласила пройти. Вся ее фигура — аккуратная, подтянутая, с волосами с проседью, собранными в строгий пучок, и очками в тонкой оправе — внушала доверие и одновременно настораживала. С ней не хотелось спорить.

— Елена, — сказала она, не заглядывая в бумаги. — Сначала побеседуем наедине, хорошо? А потом, если захотите, пригласим вашего мужа.

Я кивнула. Горло пересохло, голос, казалось, остался где-то в кабинете МРТ.

Психиатр усадила меня в удобное, но все же жестковатое кресло, сама села напротив, сложила руки на коленях.

— Меня зовут Виктория Павловна. Я не кусаюсь, — сказала она. — Мы с вами просто поговорим. Вы в безопасности. Это не экзамен.

— Да, — выдохнула я. — Конечно.

Но мне было страшно. Страшно, что она сейчас увидит правду: перед ней вовсе не Лена, а потом позовет санитаров с укольчиком. Или, что еще хуже, поверит мне. Что будет тогда?

— Расскажите, как вы себя чувствуете, — сказала она мягко. — Не в целом, не как «Лена», не как жена и мама. А как вы сами себя чувствуете.

— Я… — мой голос предательски дрогнул в самом начале предложения. — Я понимаю, что это прозвучит странно. Очень странно. Но я правда хочу, чтобы вы услышали меня.

Она не стала меня перебивать, только слегка наклонила голову, и я оценила этот внимательный, цепкий жест.

Я вдохнула и выдохнула, стараясь собрать мысли в кучу.

— Я чувствую себя чужой в этой жизни, — произнесла я наконец. — Не потому что я себя потеряла. А потому что я не та, кем кажусь.

— Это можно понять по-разному, — отозвалась врач. — Уточните, пожалуйста. Вы говорите метафорически? Или буквально?

Я сглотнула:

— Буквально. Я знаю, как это звучит. Но… Мне кажется, что мое имя — Алина Ковалева. Я помню, как жила совсем другой жизнью. У меня была своя работа, квартира, другое тело. А потом случилась авария, и я проснулась здесь. В этом теле, в жизни Елены.

Психиатр медленно кивнула, будто слышала это уже десятки раз. Ну, или умела скрывать удивление лучше большинства.

— Когда это случилось?

— После аварии. Я… я погибла. Или должна была погибнуть. Я проснулась в больнице. В теле Лены.

Она что-то записала в блокнот.

— Вы помните свою прежнюю жизнь?

— Да. Отрывочно. Но достаточно.

— А свою «новую»?

— Начинаю вспоминать людей. Свои привычки и чувства. Я их как будто вбираю в себя, но… я все равно не Лена.

Она подняла взгляд:

— Что вы чувствуете, когда смотритесь в зеркало?

— Сначала был ужас. Потом… растерянность. Сейчас это просто привычное лицо, не мое и не чужое.

— Были ли у вас подобные переживания раньше?

— Никогда.

— Вы верите, что то, о чем вы говорите, возможно?

Я закусила губу. Хотелось засмеяться или разрыдаться, кажется, я была на грани истерики.

— Я верю, что это случилось. Я в такое не верила раньше. А потом… Я просто здесь. Я