Днем мы сели разбирать старые коробки с книгами — те, что стояли в кабинете и ждали «лучшего момента». Лена вытаскивала по одной, комментировала, смеялась над странными закладками, делала пометки карандашом на полях — привычка, которая раньше меня злила, а сейчас казалась до боли родной. Иногда я ловил себя на том, что просто смотрю на нее, как тогда, в самом начале. Словно снова учусь любить. Или просто вспоминаю, что и не разучился-то на самом деле.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказал я в тот день, глядя ей в глаза. — Но я знаю одно. Я хочу быть с тобой. Какой бы ты ни была. Кем бы ты ни была.

К вечеру между нами все же повисла слегка неловкая тишина, которая отчасти напоминала предвкушение. Где я останусь этой ночью?

Мы уже выключили телевизор, погасили свет на кухне. Лена накинула на плечи мой свитер — ей часто казалось, что в доме немного прохладно, я же всегда любил свежесть. Я стоял в прихожей, чуть притормозив, собираясь сказать что-то будничное, вроде: «Ну, я, наверное, пойду…», и в тот момент она подошла ближе.

— Останься, — она подняла на меня глаза и, не дожидаясь ответа, взяла меня за руку.

Спальня встретила нас полумраком и чуть смятым одеялом. Все казалось настолько простым, что от этого кружилась голова. Без пафоса, без деклараций — только двое людей, которые так долго были рядом и только сейчас по-настоящему позволили себе быть вместе.

Ее губы нашли мои с неожиданной смелостью. Нежность перетекала в желание, и я почувствовал, как все вокруг стирается: боль, страх, сомнения. Остались только легкие, но уверенные прикосновения, которыми мы заново исследовали тела друг друга. Моя рука скользнула по ее спине, обрисовала изгиб талии, и она не отстранилась, даже наоборот, будто растворилась в этих движениях.

Когда ткань одежды оказалась на полу, и кожа соприкоснулась с кожей, я наслаждался тем, что снова чувствовал ее по-настоящему — не как воспоминание, не как образ, к которому я цеплялся, а как живую, настоящую женщину, которую я знал и не знал одновременно.

Ее дыхание стало чаще, руки сжались на моих плечах. Мы были как два пазла, которые долго не могли совпасть, но наконец встали на место. Когда мы остались лежать рядом, пытаясь восстановить дыхание и не спеша возвращаясь в реальность, Лена положила голову мне на грудь. Я обнял ее крепче и прошептал:

— Спасибо. Что доверилась.

Она не ответила, только кивнула, прижавшись еще сильнее.

Глава 18

* Алина *

* * *

Я не знала, можно ли было назвать все происходящее выздоровлением. Не знала даже, кто именно во мне выздоравливает — Лена, Алина, кто-то третий? Но жизнь точно наладилась.

Варя все еще оставалась у бабушки с дедушкой и радовалась этому пугающе искренне. Я даже забеспокоилась в какой-то момент, не предпочтет ли она знакомых родственником незнакомой маме? Но мы с Максимом каждый день говорили с ней по видеосвязи, и она всегда махала нам лапой Тоби, а потом показывала, как научила Ворона вытаскивать из ее ладошки сыр (зверей она, конечно же, потащила с собой, но, к счастью, у родителей Максима тоже был огромный частный дом и не было аллергии). Я скучала, конечно, но впервые за долгое время чувствовала себя спокойно и комфортно. Пусть Варя сейчас была и далеко, мы с ней и ее отцом стали удивительно близки.

В моем лечении мы с Максимом решили остановиться и перевести дыхание. Приостановить это безумие с больницами и, главное, с диагнозами. Иногда я чувствовала себя так, словно каждое медицинское слово забивало в меня еще один гвоздь. Я вспоминала названия возможных болезней ночью, и уже не могла выкинуть их из головы: «диссоциативное расстройство», «посттравматическая амнезия», «когнитивный сбой на фоне ЧМТ»... Звучало это все слишком серьезно и страшно.

А дома было не страшно.

Мы не отказались от лечения совсем, я все еще созванивалась с психологом, иногда ездила на сессии к психотерапевту и наблюдалась у невролога. Но потенциальную госпитализацию мы отменили, и я была благодарна нам за это решение. Потому что здесь, в нашем доме, с мятным чаем по утрам, нейтральным бурчанием навороченной стиральной машины, которую я научилась включать самостоятельно, и касаниями Максима к моей спине в ночи, мне становилось лучше.

В один из наших «отпускных» дней Максим предложил разобрать мастерскую. Последнее время я туда совсем не заходила, с больницами не оставалось сил на творчество. Впрочем, до отъезда Вари кот с собакой тоже обходили эту дверь стороной, будто за ней хранилась старая магия, покрытая пылью.

Мы открыли окна, впустили солнце, и я вдруг вдохнула свежий воздух с таким удовольствием, словно давно не дышала полной грудью.

Максим скатал ковер, вытер пыль со стеллажей, я вынимала из коробок карандаши, маркеры, баночки с краской и кисти, многие из которых успели высохнуть и покрыться трещинами. Некоторые, из них помнили старую Лену, некоторые новую меня, а некоторые — нас обеих.

Я не думала, что расстановка фломастеров по оттенкам может приносить столько покоя. Когда полы были вымыты, стол задвинут под окно, коробки рассортированы и даже самый старый акварельный набор с облупившейся крышкой занял свое место на полке, я села, с наслаждением рассматривая белые холсты и идеальный, структурированный беспорядок среди моих инструментов.

Максим посмотрел на меня так, будто боялся дышать, чтобы не спугнуть возможное вдохновение.

Уже заканчивая с уборкой, собирая тряпки в таз и смахивая с пола последние следы пыли, я заметила в дальнем ящике небольшую стопку — пара старых ежедневников. Обложки были мягкие, потертые, края страниц загнуты, кое-где виднелись следы клея, отпечатки пальцев в краске и кусочки скотча.

Позже, уже в саду или в ближайшем парке, на лавочке под кустом сирени я обязательно их прочту или хотя бы полистаю. Но даже сейчас, на ходу, я не удержалась и раскрыла первый попавшийся.

На обложке красовалась наклейка с цитатой из Моне, выцветшая настолько, что можно было различить только «…просто хочу передать то, как это ощущается». Внутри — плотная бумага, исписанная тонким аккуратным почерком. Где-то между датами были зарисовки: макушка Вари, уткнувшейся в мамину кофту, скетчи цветущих деревьев, женские силуэты, контурные руки. Где-то между рисунками — кусочки вырезок из журналов, открытки, перья, сухие лепестки.

Настоящие дневники художницы.

Я перелистнула пару страниц, закрыла. Стало странно тревожно и тепло. Я не раздумывала долго и засунула блокноты в сумку между