сдержанным интересом наблюдает за моими манипуляциями. Он по-прежнему наполовину обнажен. Только полотенце, обвитое вокруг бедер, скрывает главное.

— О чем ты думаешь? — нарушаю тишину.

— Гадаю, делала ли ты это раньше.

— Что именно? Мыла посуду?

— Да.

— Ты издеваешься? — я возмущенно вскидываю брови. — Считаешь, что я какая-то белоручка?

— Ну… В твоей семье наверняка есть домработница.

— Есть, — признаю. — Но так была далеко не всегда.

— Окей. Значит, это очередной стереотип о принцессах.

— Вот именно, — многозначительно. — Стереотип.

Старательно домываю тарелки и раскладываю их на специальном подносе. Меня немного нервирует пристальное внимание Кирилла, но я решаю не тушеваться. В конце концов, это просто посуда. Да и я не на конкурсе «лучшая хозяйка».

— Ну вот и все, — вытираю руки полотенцем.

— Спасибо, Влад.

Произносит это так тепло и естественно, что мне опять хочется улыбаться.

Ей-богу, слишком много улыбок для одного утра! Особенно, если вспомнить контекст моей жизни за пределами этой квартиры…

При мыслях о маминой болезни на меня накатывает уныние. Черное, беспросветное, гремучее. Совсем скоро я покину стены своего временного убежища, и груз неразрешимых проблем гранитной плитой придавит к земле…

Я знала, что этот момент настанет. Что я не смогу прятаться у Кирилла вечно. Но мне было так хорошо в этой иллюзорной сказке. И так малодушно не хочется, чтобы она заканчивалась…

Шагаю к нему. Близко. Ближе, чем диктует яркий утренний свет и допускают приличия.

Может, я сошла с ума? Или это какая-то особая форма зависимости? Когда не можешь остановиться. Когда хочешь человека вновь и вновь. Когда его губы, руки и запах становятся своего рода ловушкой, угодив в которую ты начисто теряешь рассудок…

Кирилл по-прежнему стоит, прислонившись к подоконнику, и выжидательно смотрит мне в глаза. Я не произношу ни слова. И больше не улыбаюсь. Потому что благодушие сменилось чем-то более темным и порочным…

Нащупываю пальцами край его полотенца и, не сомневаясь, дергаю на себя. Белая ткань опадает на пол, являя мне вид совершенного мужского тела.

Облизываю губы и опускаюсь перед ним на колени. Не потому что стремлюсь отдать должок, а потому что хочу. Правда хочу ощутить его везде.

Кирилл глядит на меня сверху вниз. Черные ресницы едва уловимо подрагивают. А мгновенно оживший член красноречиво говорит о том, что ему нравится моя затея.

— Ты не опоздаешь на работу? — осведомляюсь игриво.

— Плевать, — хрипит он, не отводя от меня глаз.

Подаюсь вперед и обхватываю основание пальцами. Чуть сжимаю их, вытаскивая из парня задушенный стон.

Я не делала ничего подобного раньше. Но вчерашняя ночь изрядно пополнила копилку моих знаний о мужском теле. Так что теперь у меня в запасе не только теория, но и немного будоражащей практики…

Глава 31

— Как там Маша? — Вячеслав Сергеевич Лейтман останавливается возле глобус-бара и придирчиво изучает взглядом свою солидную коллекцию напитков.

Тут и виски, и коньяк, и двенадцатилетний ром, привезенный прямиком из Венесуэлы.

— Если честно, неважно, Слав, — с протяжным вздохом отзывается Евгений Владимирович Острый. — На шестнадцатое число назначена операция.

— Что будут делать? — косой взгляд на товарища.

— Грудь удалять. И лимфоузлы.

Пауза.

Гнетущее молчание.

Вячеслав Сергеевич всегда знал, что рак — штука коварная, но близко, к счастью, не сталкивался. А тут такое горе в семье друга…

Неприятно это, когда нестарые, в общем-то, люди встречаются со смертельными диагнозами. Хотя, может, Маша еще и выберется, кто знает… Женя-то явно сдаваться не намерен: землю носом рыть будет, лишь бы лучших врачей ей найти.

— Что будешь пить? — Лейтман нарушает затянувшуюся тишину.

— Ничего. Я сегодня без допингов.

— Брось, надо выпить. Полегчает.

Евгений Владимирович тяжело склоняет голову, и Вячеслав Сергеевич делает выбор за него: ирландский виски, изготовленный на закрытом заводе в середине прошлого века. Прекрасный вариант для истинных ценителей.

— Держи, — Лейтман ставит перед приятелем гленкерн, на треть наполненный насыщенно-янтарным напитком.

Сам садится в кресло напротив. Закидывает ногу на ногу и неспешно пригубляет, оценивая вкус.

Пряности и фрукты. Нотка специй. И такая терпкая дымность в послевкусии.

— Слав, ты извини, что тороплю, но я ведь ненадолго приехал, — заметив, что друг не спешит переходить к сути, роняет Острый. — Сейчас каждую свободную от работы минуту стараюсь проводить с семьей…

— Конечно-конечно, — кивает Лейтман с характерной для него невозмутимостью. — Семья — это святое. Особенно в такие непростые времена.

— Рад, что ты понимаешь, — на губах Евгения Владимировича рождается слабая улыбка.

— Отчего ж не понять? Я ведь сам муж и отец. И для меня интересы моей семьи тоже на первом месте.

Вот вроде обычная фраза. Душевная даже. А Евгению Владимировичу все равно показалось, что прозвучала она как-то зловеще…

— Как там Александр? — стараясь сгладить напряжение, повисшее в комнате, осведомляется Острый.

Раз уж речь зашла о семье, то не лишним будет поинтересоваться судьбой единственного сына Лейтмана.

— Александр… — Вячеслав Сергеевич задумчиво вращает в руке бокал, наблюдая за тем, как темно-коричневая жидкость облизывает его прозрачные стенки. — У Александра не жизнь, а праздник. Вот уже двадцать с лишним лет.

— Мальчишка просто наслаждается молодостью. Все мы такими были.

— Не скажи, Жень, — Лейтман кидает на товарища быстрый и острый взгляд. — Если мне не изменяет память, ты в свои двадцать один уже бригадой руководил.

— Так то время другое было, — Евгений Владимирович пожимает плечами. — Кто не работал, тот не ел.

— Справедливо, не находишь?

— Что именно?

— Получать вознаграждение по результатам труда, — все так же неторопливо изрекает Лейтман. — А вот наши дети, увы, этого лишены. Издержки обеспеченного детства, знаешь ли.

Евгений Владимирович молчит, гипнотизируя взглядом содержимое своего глинкерна, а Вячеслав Сергеевич тем временем продолжает:

— Ты не думай, Жень, я не живу в вымышленном мире. Прекрасно знаю, каким лодырем и прожигателем вырос мой сын. Есть ли в