class="p1">— Мы облажались, — говорю. — Арс. Она подписалась на красивых парней — как миллион людей. А мы устроили из этого…

— А если она правда подстроила библиотеку?

— Она жила в другом конце города. У нее была пара по философии, зачет через три дня, нужна была именно та книга… Как его там? Философия? Я проверил расписание.

— Ты проверил расписание?

— Три недели не спал. Надо было чем-то занять мозг.

Смотрит на меня. Потом усмехается.

— Значит, ты тоже сталкер…

— Выходит.

— Мы тут все сталкеры.

Откидывается. Трет лицо ладонями. Выдыхает — долго, тяжело, будто три недели не дышал.

— Черт. Мы же ее бросили, Артем. Просто замолчали. Оставили ее одну…

— У нее кажется, еще и мать не подарок, кстати.

— Точно. Два мудака, которые вместо того, чтобы позвонить и спросить, все обсудить… устроили молчаливую блокаду. Как обиженные тупые дети.

— Я пытался отстраниться от нее… — и от воспоминания стыдно физически. — Она стояла на ветру, без шапки, с красными глазами… Просила пять минут, чтобы все мне объяснить…

— А я прошел мимо нее в коридоре, — говорит Арс. — В трех метрах. Она стояла у стены, маленькая, ждала. А я — мимо. Как будто ее нет.

— Она написала, что ей стыдно, — тихо. — А стыдно должно быть нам. Ей — за дурацкий фейк. Нам — за три недели молчания. И наше — хуже.

— Определенно хуже, — Арс вздыхает. — Она просто интересовалась нами, а мы… А мы сломали человека.

Слово «сломали» слышится так жестко и неприятно, что меня передергивает.

— Лиза говорит — ей совсем плохо. Не ест. Не разговаривает. На парах словно тень от нее, а не она сама. И мама забрала телефон. Домашний арест. Поэтому писала с Лизиного номера…

Арс выпрямляется.

— В смысле, реально забрала телефон?

— Мама увидела, как Ника подошла ко мне на парковке, после этого как раз Ника и в сети не была.

Его лицо меняется. Напрягается челюсть, белеют костяшки.

— Она под домашним арестом. Из-за нас.

— Из-за мамы. Там мать какая-то странная… Но да, отчасти из-за нас. Потому что мы молчали три недели, и ей не оставалось ничего, кроме как бежать за мной к парковке и…

Арс встает. Ходит по комнате — из угла в угол, шаги резкие. Останавливается у окна.

— Она сейчас одна. Без телефона. Без нас. С мамашей, которая контролирует. И думает, что все кончено. А мы сидим тут, пьем ром и рефлексируем…

Поворачивается.

— Что будем делать?

— Заберем ее.

Сказал — и сам удивился, как просто. Три недели мучений, и вот — два слова.

— Как? Телефона нет. Мамаша караулит. Подъедем к дому — скандал, полиция, Нике еще хуже будет…

— Через Лизу… Или выкрадем принцессу из лап дракона.

Прищуривается.

— Предлагаешь выкрасть девушку из-под домашнего ареста посреди ночи?

— Предлагаю забрать нашу девочку у неадекватной мамаши, которая заперла двадцатилетнего человека дома ни за что.

Пауза. Потом та самая усмешка. Острая, наглая, от которой у Ники подкашивались колени, а у меня частенько дергался глаз.

— Это же настоящее похищение.

— Угу.

— С ночным побегом!

— Угу.

— Слушай, а с каких пор мы вообще перестали быть врагами?

— Наверное, с тех пор, когда она появилась в наших жизнях и перевернула их. Наверное, когда мы переспали. Ну и сейчас.

Арс берет стакан и чокается ним со мной.

— За то, что мы мудаки.

— За то, что мы мудаки, но вовремя смогли остановиться. Собирайся.

— Прямо сейчас?

— Беляев, я слышу нотки паники в твоем голосе…

— Иди нахер, Аверин. Пей и звони.

Пьем.

Достаю телефон и набираю Лизу.

— Лиза, это Артем. Нужна твоя помощь.

Секунда тишины. Потом — спокойно, деловито, с хитринкой:

— Наконец-то. Я думала, вы никогда не позвоните. Рассказывай.

41 глава

Ника

Стук в окно.

Тихий — костяшками, два коротких удара. Я лежу на кровати, не сплю, конечно, хотя кажется, уже глубокая ночь. Первая мысль: ветка березы от ветра снова стукнула по стеклу.

Стук повторяется. Три удара. Пауза. Два.

Это не ветка.

Сажусь. Ноги путаются в одеяле, хватаюсь за тумбочку и встаю.

Подхожу к окну. Всего второй этаж, и за стеклом — темнота, фонарь, неприятная ночная морось. А потом появляется лицо.

Лиза.

Стоит на пожарной лестнице — ржавой, шаткой, на которую мы лазили в детстве и к которой мама запрещала даже подходить. Одной рукой держится за перила, другой прижимает к стеклу телефон.

На экране — крупным шрифтом, чтобы прочитала через стекло:

«Выходи сейчас же за мной»

Смотрю на Лизу. Она — серьезно, одними губами произносит:

— Давай. Быстро.

Открываю окно — по миллиметру, придерживая раму, которая всегда скрипит. Холодный воздух врывается в комнаду. Мокрый, прохладный, но безумно приятный.

— Лиз, что…

— Потом. Собери вещи. Самое нужное. Три минуты.

— Но мама…

— Она спит. Свет и телик погасли полчаса назад. Давай, Ник.

Сует мне в руку телефон — ее старенький, с треснутым экраном, но рабочий. Начинает спускаться, лестница скрипит, и каждый скрип отдается в висках.

Стою у окна. Сердце бьется так, что, кажется, слышно на весь дом.

Три минуты.

Хватаю рюкзак, несколько раз упускают из пальцев собачку молнии. После начинаею судорожно собираться. Джинсы, свитер. Белье. Два конспекта, потому что зачет на следующей неделе. Паспорт — из верхнего ящика.

Стоп.

Стою посреди комнаты с рюкзаком и паспортом. И до меня доходит.

Я убегаю из дома.

Мне двадцать. Я собираюсь сбежать из дома… Через пожарную лестницу…

Но мне все равно.

Это безумие, да… Но я тоже живой человек и я не могу так больше.

Натягиваю джинсы поверх пижамных штанов. Свитер поверх футболки. Кроссовки — разношенные, единственные, которые стоят у меня в комнате, после стирки мама их кинула сюда… Ну хоть за это спасибо ей. Рюкзак на плечо.

У двери замираю. Прислушиваюсь.

Тишина. Любимые мамины часы тикают. За стеной — ничего. Спит. Папа тоже — между десятью и шестью его не разбудит пожарная сирена.

Закрываю свою дверь на простенький замок. Его можно выбить, не прикладывая усилий, но если все получится, мне и не нужна будет эта фора.

Пока я перелажу на улицу с комнаты, чувствую себя ниндзя. Лиза уже немного спустилась, но едва я прикрываю окно, и лезу вниз, она оперативно лезет вниз дальше, чтобы мы не помешали друг другу.

Я спрыгиваю рядом с ней и мгновенно сжимаю ее в тисках. Лиза обнимает меня в ответ и целует в щеку.

— А дальше? Мама твоя…

— А ты пойдешь не ко мне… Я только помогаю тебе, малышка, — Лиза