ставит пакет на тумбочку. Снимает аккуратно пальто, вешает на вешалку. Поворачивается.

— Телефон.

— Мам…

— Телефон, Вероника.

— Это мой…

— Который я тебе купила! — прорвалось. Голос взлетает, не до крика — мама не кричит, мама говорит так, что лучше бы кричала. — Купила, чтобы ты была на связи! А ты бегаешь за парнями по парковкам! Я видела, Вероника. Видела, как моя дочь стоит у чужой машины и умоляет какого-то…

— Он не «какой-то»!

Мама замолкает. Нахмуривается.

— Телефон, — повторяет тихо, устало. Как будто я ее главное разочарование в жизни.

Кладу на стол. Она убирает в ящик комода. Закрывает на ключ.

— В универ и обратно. Задерживаешься — звонишь с вахты.

— Мне двадцать лет.

— Тогда веди себя на двадцать. А не на пятнадцать, которая липнет к первому встречному.

— Он не первый встречный!

— А кто? Имя, фамилия, кто родители — ты хоть что-нибудь знаешь? Или просто симпатичный мальчик?

Я знаю все. Что он пьет кофе с одной ложкой сахара. Читает перед сном бумажные книги. Сутулится, когда нервничает. Что он настоящий гений… И… Целует медленно, осторожно, будто боится сломать.

Но не могу сказать ничего. Потому что если открою рот — вывалится все. И про Артема, и про Арса, и про то, что их двое.

Молчу.

— Вот именно, — говорит мама. И уходит на кухню.

Иду к себе. Закрываю дверь.

Пустота накрывает медленно. Заползает внутрь. Та самая, что жила во мне до них — серая, привычная. Я думала, они ее вылечили. Кофе из стаканчиков, руки на талии, «засыпай, маленькая» — и пустота сжалась, исчезла. Но она не исчезла…

Ложусь, обнимаю подушку. Жалко — обнимать подушку вместо человека. Но мне нужно обнимать хоть что-то…

Папа приходит поздно. Хлопает дверь, голоса в коридоре — мамин острый, папин тихий, примирительный.

Стук в дверь — мягкий.

— Ника? Можно?

Заходит и садится на край кровати. Молчит какое-то время

— Мама все рассказала.

— Угу.

— Она переживает.

— Она контролирует.

Вздыхает тяжело.

— Она переживает. По-своему. Неправильно, может. Но переживает.

— Пап. Она забрала мой телефон. Мне двадцать лет. Я знаю, что я еще учусь, но я могу сама отвечать за свои поступки. Могу сама понимать, что лучше, а что хуже для меня.

— Знаю.

— Я просто хотела поговорить с человеком, — голос ломается, и слезы лезут, хотя я запретила себе плакать. — Это преступление?

Кладет руку мне на голову — тяжелую, теплую.

— Нет.

— Тогда почему?..

— Потому что она боится тебя потерять. Но остановиться не может.

Смотрю на него — уставший, серые круги, рубашка после работы. Всегда между нами с мамой — своеобразный буфер, подушка безопасности. Гасит пожары голыми руками и не жалуется на ожоги.

— Верните телефон.

— Не сейчас. Дай ей остыть. День-два.

— Но папа… Я же тоже живой человек. Я же…

— Знаю. Но если полезу — будет хуже.

Верю. Он всегда знает, когда влезть, а когда надо подождать.

— Спокойной ночи, — целует в макушку.

Ложусь. Обнимаю подушку. Без телефона — как без голоса. Не могу позвонить, написать, даже заглянуть в Инстаграм — вдруг Арс что-то выложил, вдруг хоть какой-то знак, что они помнят обо мне…

Может, и к лучшему. Может, без телефона я не напишу ничего жалкого, от чего утром будет стыдно. Может, мама оказала услугу — отрезала от иглы.

39 глава

Каждое утро теперь одинаковое. Будильник — старый, круглый, на батарейках, который мама достала из кладовки. Трещит в шесть тридцать, и я тянусь рукой к тумбочке — за телефоном.

Его нет.

Секунда непонимания, потом — вспоминаю. И с каждым утром эта секунда короче, а тяжесть после — привычнее. Страшно, как быстро привыкаешь.

Душ. Одежда — что чистое, то и надела. Раньше выбирала — что надеть, какие сережки. Не для себя. Чтобы Артем сказал «тебе идет». Чтобы Арс окинул взглядом и хмыкнул одобрительно, с ленцой. Теперь же мне без разницы как я выгляжу.

На кухне мама — одета, собрана. Кофе стоит на столе, мой, с двумя ложками сахара.

Завтракаем молча. Тост, масло, джем. Нормальное утро. Только нормальные семьи не провожают двадцатилетних дочерей до метро, как первоклассниц.

У входа в метро она останавливается.

— Первая пара в девять?

— Да.

— Позвони с вахты на перерыве.

— Хорошо.

— Последняя до двух. Жду в три.

— Хорошо.

Кивает. Смотрит, как спускаюсь по ступенькам. Я не оборачиваюсь — но знаю, что она стоит, пока я не скрываюсь за турникетом.

В вагоне парень напротив листает соцсети — и я ловлю себя на том, что пялюсь в его экран…

Отворачиваюсь к окну.

У меня, кажется, так разовьется шиза и одержимость.

В универе чувствую себя призраком. Хожу по коридорам, записываю лекции. Через полтора часа посмотрю на написанное и не понимаю ни слова.

Внутри — пусто. Не больно. Боль была первую неделю — острая, горячая. Сейчас — как дом, из которого вынесли мебель. Стены на месте, а внутри эхо.

На паре Лиза садится рядом.

— Привет, — осторожно.

— Привет.

— Как ты?

— Нормально.

— Ник, ты сегодня ела?

— Тост с джемом.

— Ника.

— Лиз. Я в порядке.

Она смотрит — и в глазах не жалость. Страх. Боится за меня. И мне хочется провалиться, потому что я не заслуживаю чужого страха, я сама виновата, сама…

Через несколько минут кладет передо мной шоколадный батончик. Молча.

Съедаю через полчаса. Тоже молча.

На большом перерыве спускаюсь к вахте. Зинаида Павловна — маленькая, в очках на цепочке — уже знает меня. За неделю я звонила с ее телефона шесть раз.

— Можно позвонить?

— Конечно, деточка.

Набираю домашний.

— Мам, это я. У меня перерыв.

— Хорошо. Домой без опозданий, Вероника. И никаких разговоров с кем бы то ни было, иначе я накажу тебя.

В столовой Лиза ставит передо мной тарелку — макароны, котлета, салат. Я ковыряю вилкой, перекладываю с места на место.

— Ник, — она наклоняется ближе. — Хочу предложить кое-что. Можешь сказать «нет». Но выслушай.

Поднимаю глаза.

— Напиши им. С моего телефона. Одно сообщение. Просто объясни. Честно. А дальше — пусть решают. Но хотя бы ты будешь знать, что сказала то, что хотела.

Молчу.

— Ник, я вижу, как ты угасаешь. Каждый день — тише, бледнее, даже меньше становишься. Ты на парах сидишь как манекен. Не ешь. Не разговариваешь. Даже не плачешь — а это даже хуже. А ты все держишь внутри, и оно тебя жрет. И я… — запинается. — Не могу на это смотреть. Ты мой человек. Моя подруга. И мне больно смотреть, как мой человек превращается