могу знать наверняка. Может, ничего. Может, все нормально. Может…

Телефон.

Арс. Наконец.

Открываю — и пальцы становятся ледяными.

Реакция на мое сообщение… Палец вверх.

На мое «скучаю» — палец вверх.

Арс Беляев, который ни разу — ни разу — не ответил мне эмодзи вместо слов, потому что считает это «уделом людей с нулевым словарным запасом» — прислал мне палец вверх…

Кладу телефон экраном вниз.

Встаю. Подхожу к окну. Воскресенье, двор полупустой — детская площадка, три машины на парковке, голуби на бордюре.

Ничего страшного не происходит. Никто не умер. Никто не написал «нам надо поговорить» или «давай закончим» — а значит, все еще можно вырулить. Все еще не конец…

Но я чувствую.

Что-то сдвинулось. Что-то треснуло.

Может, я и правда накручиваю. Может, через час Артем позвонит и скажет «прости, был у родителей, не мог нормально написать». Может, Арс пришлет голосовое с хриплым «Скучал, Синичка». Может, к вечеру все станет как раньше — легко, тепло и правильно.

Может.

Но внутри — холод.

Тот самый, из-за которого хочется натянуть одеяло до подбородка и не вылезать. Не мороз, не лед — а что-то сырое, промозглое, как ноябрьский туман, который забирается под кожу и не выветривается.

Час.

Два.

Три.

Я влюбилась. По-настоящему. В обоих…

Как объяснить это? Как сказать: «Да, я знала о вас все до того, как мы встретились. Да, я смотрела ваши сторис. Но я не сталкер. Я просто одинокая девочка, которая фантазировала о том, что такие, как вы, могут заметить таких, как я»?

Звучит жалко.

Звучит как оправдание.

Звучит как правда — и именно поэтому так больно.

Солнце уходит за дома, комната заливается рыжим, теплым, совершенно неуместным светом. Я лежу на кровати в той же позе, в которой была три часа назад. Телефон — на груди, экраном вверх, громкость на максимуме.

Ни одного сообщения.

Открываю соцсети Арса — и не нахожу нашу переписку.

Не сразу понимаю. Листаю, ищу — может, я что-то нажала, может, глюк, может…

Он удалил.

Удалил всю переписку.

Все сообщения. Все голосовые…

И чата нет. Ничего… нет.

Пусто.

Как будто ничего не было.

Телефон выскальзывает из рук, падает на кровать, экран гаснет. Я смотрю в потолок. Цветочки на обоях расплываются — и я не сразу понимаю, что это из-за слез…

Что происходит?!

37 глава

Понедельник.

Иду в универ — и всю дорогу репетирую.

«Привет, можно поговорить?» — нет, слишком жалко.

«Нам нужно обсудить кое-что» — слишком официально.

«Я знаю, что вы нашли тот аккаунт, и я могу объяснить» — слишком в лоб.

Все слишком!

А если они не нашли? Если дело в другом? Если я сейчас сама сдам себя, как идиотка, которая…

Которая и есть идиотка.

Ладно.

Метро гудит, вагон покачивается, я стою у двери и смотрю на свое отражение в темном стекле. Бледная, круги под глазами, волосы собраны кое-как — потому что утром руки не слушались и даже нормальный хвост сделать не получилось. На шее — водолазка, та же самая, черная. Засосы уже почти не видны, но я ношу ее, чтобы мама лишний раз не придумала повод для истерии.

Вхожу в универ за пятнадцать минут до пары.

Глаза ищут сами. Я сканирую каждое лицо, каждую спину, каждый затылок.

Их нет…

Ну, рано еще. Может, опаздывают. Может, приедут ко второй паре. У Арса первая, но он может позволить себе пропустить. Артем не пропускает никогда, он из тех, кто приходит на лекции даже с температурой.

Сажусь на свое место. Достаю конспект. Ручка, тетрадь, учебник. Нормальные действия нормального человека, у которого нормальная жизнь.

Лиза плюхается рядом — запыхавшаяся, с двумя стаканчиками кофе.

— Держи, — сует мне один. — Ты выглядишь так, будто не спала.

— Я не спала.

Она смотрит на меня — внимательно, без улыбки.

— Написали?

Качаю головой. Может быть даже зря, что вчера я ей все рассказала в порыве страха и нервяка.

— Ни один?

Снова качаю.

Лиза прикусывает губу, и я вижу, как в ее глазах что-то мелькает — то ли жалость, то ли злость за меня. Она открывает рот, но тут дверь аудитории распахивается, и входит препод, и начинается пара…

Между первой и второй парой я прохожу мимо столовой.

И вижу Артема.

Он стоит у автомата с кофе, спиной ко мне. Обычный — джинсы, серый свитшот, рюкзак на одном плече. Рядом — кто-то из его друзей, они разговаривают, и Артем смеется.

Как будто ничего не происходит.

Сердце делает что-то странное — одновременно ускоряется и проваливается, и ноги идут сами, прежде чем голова успевает крикнуть «стой».

— Артем.

Он оборачивается.

И я вижу, как меняется его лицо. Не сразу, не резко — но я уже выучила каждую его черту, каждый микроскопический сдвиг, и вижу, как темнеет что-то в глазах. Как будто кто-то дернул жалюзи — вжик — и все, темно.

— Привет, — говорит ровно.

Не «привет, Ника». Не «привет, маленькая» или «Синичка». Просто — привет.

— Привет, — мой голос звучит нормально, и я горжусь собой ровно полсекунды. — Можно поговорить?

Пауза. Он переглядывается с тем другом рядом, кивает ему — мол, иди, я догоню. Тот уходит, бросив на меня любопытный взгляд. Мы остаемся вдвоем — посреди коридора, между автоматом с кофе и стендом с расписанием, и вокруг люди, шум, обычный университетский понедельник.

— Слушаю, — говорит Артем.

Не «что случилось?». Не «конечно, пойдем». Слушаю.

Как на приеме у врача. Как на собеседовании. Как с чужим человеком, с которым ты никогда не спал в одном спальнике, не пил отвратительный кофе, не смотрел на туман…

— Ты… — начинаю, и горло перехватывает. — Ты не отвечаешь на сообщения. И Арс не отвечает. Я не понимаю, что…

— Мы заняты были.

— Два дня?

Он смотрит мне в глаза — и в этом взгляде все. Он знает. Он точно знает, что я чувствую. Я вижу это, как вижу стену между нами — прозрачную, стеклянную, идеально гладкую, об которую можно биться, пока не разобьешь руки, и она даже не треснет.

— Артем, если я что-то сделала не так…

— Ника, — он произносит мое имя так, будто оно тяжелое, и ему трудно его выговорить. — Мне сейчас нужно на пару. Давай… потом.

— Когда потом?

— Потом.

Он делает шаг назад. Потом еще один. Потом разворачивается и уходит — быстро, не оглядываясь, рюкзак на одном плече, и я стою, и смотрю ему в спину, и коридор вокруг