будто в дурдоме, в котором не пичкают таблетками, но при этом не дают ни с кем поговорить.

Неизвестность душила. Мне было страшно спать, есть. Казалось, когда закрою глаза, меня задушат. А еда будет отравлена. У меня начиналась паранойя.

На второй день прибыл парикмахер и косметолог. Первый работал с покраской волос, вторая колдовала над губами, растворяя их объём.

Не знаю почему, но их я не боялась. Наверное, то, что Даня пытался вернуть мою прежнюю внешность, давало шанс на то, что меня не убьют. По крайней мере, он. Потому что, если бы хотел убить, уже бы сделал это.

Ночь за окном, но я долго брожу по комнате. За окном горят фонари, но никого там нет. Даже охрана спит. И только я скитаюсь и не решаюсь лечь в постель. Но когда уже усталость берёт своё, я ложусь в кровать и почти сразу засыпаю.

Сплю тревожно, поверхностно, как зверёк, который каждую секунду готов вскочить и бежать. И когда раздаётся глухой грохот — то ли дверь, то ли что-то упало — я подлетаю на кровати так резко, что сердце ударяет о рёбра с болью.

Темнота в комнате густая. Лунный свет совсем немного пробирается через окно. Я не сразу понимаю, что меня разбудило, но потом просто чувствую. Я в комнате не одна.

В воздухе есть чьё-то присутствие. Чужое дыхание. Чья-то тень.

Кровь мгновенно леденеет. В голове вспыхивает одна мысль — что Ахматов-старший устал ждать и решил покончить с проблемой по имени Полина. Он пришёл закончить то, что не вышло два года назад. Тело цепенеет, ладони становятся влажными. Я пытаюсь разглядеть силуэт, но глаза не слушаются, паника размывает картинку.

— Кто здесь? — шепчу, и собственный голос звучит так тихо, будто принадлежит не мне.

В ответ — шаг.

Я сжимаю одеяло, натягиваю его до подбородка, будто тонкая ткань способна защитить от пули или удара. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышит весь дом.

— Замолчи, — раздаётся низкий голос из темноты. — И ложись дальше спать.

Я замираю.

Этот голос я узнаю из тысячи. Даже если бы он говорил шёпотом, даже если бы хрипел. Внутри что-то обрывается и одновременно расслабляется.

Даня.

Я медленно выдыхаю, только сейчас понимая, что всё это время почти не дышала.

Он стоит у окна. В комнате пахнет табаком и ночным холодом — окно приоткрыто. Луна вычерчивает линию его плеча, скулу, руку, засунутую в карман.

— Я думала… — начинаю и тут же замолкаю.

— Я сказал — спи, — жёстко повторяет он, но в голосе нет той ярости, что раньше. Там усталость.

Я не ложусь. Сижу, подтянув колени к груди, и смотрю на него, пытаясь разглядеть выражение лица. И, если честно, я безумно соскучилась. И пусть за два дня, что он был рядом, у нас всё было плохо... Ну, мягко сказано, если честно. Плечо моё до сих пор болит. Да, на следующее утро я нашла заживляющую мазь на тумбочке. И я на сто процентов уверена, что это Даня её туда положил. Но это не смягчает натянутости в нашем нелёгком общении.

— Я хочу знать всё, — произносит он после паузы. Так медленно, будто сам вопрос приносит ему боль. — До малейших деталей. Как. Где. Кто. Во сколько. Сколько человек.

Слова падают в тишину, как камни в воду. Моё сердце снова ускоряется, но теперь по другой причине.

Он больше не спрашивает, была ли измена. Он спрашивает про обстоятельства. Про факты. Это не обвинение, что внушало в меня надежду. Но точно так же оно и подводило меня к приговору.

Я сглатываю. Горло до сих пор болит, будто внутри наждачка.

— Сейчас? — тихо спрашиваю я.

— Сейчас, — отвечает он.

Он делает шаг к кровати и садится на край. Матрас едва прогибается, но я чувствую это движение всем телом. Он близко, но даже не касается.

Я смотрю на его профиль. На напряжённую линию челюсти. На пальцы, сцепленные в замок. Он не смотрит на меня. И вот тут начинается настоящая паника.

Если я скажу правду — всю правду — и произнесу имя его отца, что будет?

Мы в доме Валерия Ахматова. Тут могут быть уши даже у стен. Тут всё принадлежит ему, и если я сейчас скажу Дане правду, и он не поверит...

Если Даня не поверит, это будет конец. Если поверит — это война.

Я чувствую, как ладони начинают дрожать. Я прячу их под одеяло.

— Полина, — он впервые поворачивается ко мне. Его глаза в темноте почти чёрные. — Я не буду спрашивать второй раз.

В его голосе нет угрозы. И это страшнее всего. Потому что это означает — он уже что-то знает. Или догадывается. Или...

— В тот день… — начинаю я, но слова путаются. Перед глазами всплывает номер гостиницы, грязный пол, зеркало в ванной, запах бензина. — Это было в заброшенной гостинице. Номер на третьем этаже. Меня туда силой привезли на машине.

Я говорю медленно. Ровно. Будто это не со мной было.

— Их было трое. Двое — с пистолетами. Третий, их главный, мужчина в возрасте, он давал всем указания. Ещё были три парня, которые играли роль моих любовников, — я сглатываю, потому что тошнота подступает к горлу. Перед глазами то самое видео, на которое смотрел Даня. Сколько раз он его смотрел? Сколько раз горел в аду, думая, что его предала. В день свадьбы. Воткнула в нож в спину. Ему было куда больнее меня. — Ещё была девушка, она снимала это всё. Мне угрожали. Обещали убить маму и брата. Если не подчиняюсь, нас всех уничтожат, как будто нас никогда и не было. Я не могла рисковать так, понимаешь?

Даня не шевелится. Такое чувство, что даже не дышит. Меня же потряхивает, но я не останавливаюсь. Уже не могу.

— Я отказалась сначала. Тогда один из них подошёл ближе и приставил пистолет к виску. Я испугалась, потому что холодный металл у кожи — это были уже не шутки. Мне дали выбор без выбора, Даня. Либо я спасаю себя и семью...

Я смотрю в одну точку перед собой. В комнате становится тихо. Я слышу только собственное дыхание и стук сердца где-то в висках. Как барабанная дробь перед чем-то очень важным.

— Они заставляли меня делать то, что им нужно. Я была словно в бреду. Мне тоже было больно и неприятно. Я лежала на той кровати и рыдала. Но видеооператор отработал хорошо, потому что ничего из этого не было видно. — А те