— Эй, какого? — хочу возмутиться я, когда чувствую, как Даня подхватывает меня на руки. Но не из-за этого кричать хочу. А из-за ног, которые в какой-то момент просто отказали.

Даня несёт меня назад в палату. Не вижу это — чувствую. Так же, как и то, как стойка с капельницей тянется за нами. Когда моя спина касается снова простыни, я открываю глаза. В этот момент как раз входит медсестра.

— Добрый вечер. Как вы себя чувствуете? — она взволнована и, пока идёт ко мне, косо посматривает на Даниила, который уже стоит возле окна ко мне спиной. Его руки скрещены на груди. — Сейчас к вам зайдёт врач...

— Почему она одна была в палате? — его голос мрачный и злой. О, вот этого Даниила я хорошо знаю.

— Простите, Даниил Валерьевич, я вышла всего на одну минуту, — оправдывается она. Но, кажется, Ахмата это вовсе не заботит.

— Я же предупреждал, — сквозь стиснутые зубы цедит он.

— Да, но ничего не случилось же...

— Выйди, — грубо и громко говорит.

Она не находит, что ему ответить, и, забрав все приспособления, быстро скрывается за дверью.

Я ещё не совсем соображаю. Мысли путаются, а в горле пересохло.

— Воды, — тихо тяну. — Дай воды.

Я жду, что он и мне грубо ответит. Или скажет, чтобы я сама подняла свой тощий зад и взяла воду с тумбы. Но Даня поворачивается ко мне и, взяв бутылку с водой, молча протягивает.

Открутив крышку, сразу подношу к губам и жадно пью. В горле действительно сухо. Будто я вечность не пила.

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спрашивает он, а я чуть ли не давлюсь водой. Он это у меня спрашивает? Да что, чёрт возьми, происходит? Почему он сменил злость на милость?

А вдруг он всё знает уже?! Но я не решаюсь спросить.

— Всё нормально. А почему все спрашивают? Что-то случилось? — не понимая, спрашиваю.

— Ты была неделю в коме, — серьёзно говорит он и смотрит в мои глаза. А я впервые вижу в них тень. Такую тёмную и мрачную, что моё сердце сжимается куда сильнее, чем могло бы себе позволить. Желание переспросить, шутит ли он, пропадает. Потому что его глаза уже дали мне ответ. Он снова думал, что меня потеряет.

Снова.

В моей груди сердце сжимается от боли, когда я представляю, что он снова за эту неделю пережил. Я же не специально. Не понимаю. Как можно упасть в кому без причины?

— Почему? Из-за чего? — всё-таки спрашиваю. Даня не выдерживает моего взгляда и отворачивается. Ахмат отводит глаза?

— До конца никто не может сказать. Это один случай из миллиона. Возможно, стресс, плохое питание, паническая атака, удушье или всё это вместе. Врачи не могут точно ответить. Потому что твой организм полностью функционировал, но ты не приходила в себя.

Его голос звучит мрачно. Что ж, теперь понимаю, он винит себя. Всё, что он назвал, было связано с ним. А мне... Мне так хочется подойти и обнять его. Но сил в организме нет. Мне снова хочется спать. И если я спала неделю, почему мне ничего не снилось вообще?

— Даня? — зову я его. Голос мой звучит совсем тихо. Я снова, кажется, готова уснуть. Он поворачивает своё лицо, но с места не двигается. Скулы напряжены, и руки в кулак сжаты. — Даня, я снова, кажется, хочу спать, — с лёгкой усмешкой говорю. — Кажется, не выспалась, — пытаюсь пошутить.

— Отдыхай, — только и говорит он. — Тебе нужны силы.

Хочется спросить зачем? Но не могу. Реально почти отключаюсь. Может, в капельнице было что-то?!

— А ты посидишь со мной, пока я сплю? — мне кажется это таким важным и необходимым, что не попросить я не могу.

— Посижу, — отвечает он и идёт ко мне. Ахмат садится на стул, но ко мне не касается. А я тянусь пальцами к его ладони и сама беру её в руку. И когда кожа касается кожи, я снова засыпаю.

Глава 46. Даниил

Предательство приходит не от врагов. Врагов ты ждёшь. Оно приходит от тех, кто знает, куда бить.

Когда Полина засыпает, я ещё сижу некоторое время так неподвижно. Если честно, я даже пошевелиться не могу лишний раз и вздохнуть. Грудную клетку разрывает от разнообразных чувств. От трепета, который я уже не думал, что могу когда-то почувствовать, до сильнейшей злости и ненависти.

Долго смотреть на неё не могу. Потому что то чувство, которого, казалось, во мне нет и никогда не было, — душит. Это как глухой впервые услышал звук. Только для него это радостное событие, для меня — ломающие кости. Будто и меня кто-то понемногу стирает в порошок.

Вот что делает с человеком совесть.

Мне не стыдно никогда и ни перед кем... Да и перед ней уж думал, что тоже никогда не будет... за то, что делал эти дни.

Но стоит увидеть её задыхающуюся и теряющую сознание, как за грудной клеткой разрывается сердце. Она не просто вернулась в мою жизнь. Она и сердце на место вернула. И оно, сука, разрывается от боли. Кровоточит. Стучит так, что рёбра одно за другим ломает. Выть хочется.

И потом в больнице — убивающая информация от врача.

— Она в коме.

Никто не может объяснить причину. Кроме плохих анализов, больше ничего. Я поднял на уши всех врачей страны. Привёз из-за границы. А сам...

Мне кажется, пока она была без сознания, я не ел, не спал. Только курил и курил. А ещё искал.

Вся больница забита моими людьми. А ещё Ляха и Громова. Я больше никому в этом мире не верю.

И пока я знал, что она в безопасности, я рыл. Как ищейка. Как крот, залез в землю и копал. Так глубоко, как только мог. Врач подтвердил, что у Полины на теле старые шрамы после ожогов. Не то чтобы я ей не поверил. Хотя вру, не верил. До того момента, пока она не упала на колени и не просила убить, если я не верю ей. И у меня словно снова всё рухнуло. Моя Полина никогда бы не упала на колени, не будь сломлена.

Что ж, убивать её я точно не собирался. Думал, буду наказывать, причинять боль. Хотел, чтоб страдала, сгорала в аду, как я все эти годы.

Вот только за каждый её всхлип боль отдавалась во мне. Тупая. Но настолько мощная, что казалось — тупым лезвием изнутри меня