— И это тоже манипуляция! Хочешь обесценить мои знания и заставить меня в них сомневаться! Ты газлайтер!

— Оля отсосала мне, пока ты валялась на полу и убивалась по мне, — раскрывает Женя глаза и говорит с тем самым льдом в голосе.

Я вспоминаю тот день, вспоминаю, как они уехали вместе, и понимаю, что когда кажется, то не кажется. Я чувствовала! Я знала! Я его ненавижу! Он меня снова переиграл и уничтожил!

Снова лечу в пропасть, но в этот раз меня охватывает ярость, а не отчаяние, и я бросаюсь на него.

— Ты врёшь! — Замахиваюсь на него, вкладывая всю ярость, но он отскакивает от меня, перехватывает сзади и обездвиживает. — Ты врёшь! Врёшь!

— Мне нет резона врать тебе, малыш! — Шепчет на ухо, обдавая своим прокуренным дыханием, от которого подташнивать начинает. И я начинаю беспорядочно махать ногами, стремясь вырваться из захвата. — Я вёл себя как урод. Я знаю. Но больше не буду. Я не бросаюсь словами на ветер. Малыш, тише-тише!

— Зачем? Почему? Я не верю! Не верю! — Он так крепко меня держит, что мои рыдания застревают где-то в районе солнечного сплетения, вызывая раздирающую боль. Теперь он знает, что я блефовала. Ничего не кончено, и он мастерски меня развёл. Вывернул наружу.

— Затем, чтобы не привязываться к тебе. Прости, бемби, прости, — он сжимает меня ещё крепче и насильно чмокает в скулу. Его касания для меня, как смертоносный яд, как серная кислота. Я его ненавижу всей душой! Он целует и целует моё лицо, как одержимый, а я пользуюсь моментом и лягаю его по яйцам.

Вырываюсь на свободу и бросаюсь на дорогу, мне плевать, если меня собьют, я даже желаю этого, но дорога абсолютно пустынна. Бегу от него, как от монстра, и с ужасом для себя признаю, что и скрыться мне даже негде. В моём доме папа с любовницей. Ярость и ненависть к Жене с Олей перекидывается на папу с его подстилкой, и я теперь бегу с намерением выплеснуть всю боль на них.

Только у своего участка останавливаюсь и даю себе отдышаться. Дыхание так сбилось, что я даже хриплю, как подстреленный зверь в агонии.

— Бемби, — подбегает Женя, — давай поговорим нормально. Я тебе нужен.

— Когда ты появился в моей жизни, всё разрушилось. Неудивительно, что тебя все бросают. Ты гадкая опухоль, которую надо уничтожать. Уверена, у твоей мамы была уважительная причина, — хлопаю перед его носом калиткой и ставлю для себя точку навсегда. Я знаю, что даже если я дам слабину, он мне эти слова не простит.

Меня трясёт так, что я еле удерживаюсь на ногах, но когда вижу в окнах папу с девушкой, прислоняюсь к сосне и падаю на её корни. Они готовят завтрак на маминой кухне, будто счастливая молодая семья. Будь у меня сейчас канистра с бензином, я бы сожгла этот чёртов дом и соседний с превеликим удовольствием.

40. Одна под финским небосклоном

Врываюсь на кухню через террасную дверь, разрушая идиллию и явно пугая любовничков. Они явно не ожидали гостей и чуть ли не подпрыгивают от неожиданности.

— Утречка! — Ехидно здороваюсь.

— Татуля, — папа старается мне улыбнуться, но его выражение лица говорит лишь о том, что он чувствует себя полным придурком.

— Это чашка моей мамы! — Гаркаю на девушку. Если бы не навязчивое желание поскорее смыть с себя Женины следы, я бы вырвала посуду из её рук хоть с боем. Отчего-то невыносимо больно смотреть, как папина подстилка спокойно взяла мамину вещь, и я выбегаю из кухни, лишь бы ещё раз на неё не посмотреть. — Когда я выйду из душа, чтобы твоей шлюхи здесь не было!

Изо всех сил хлопаю дверью, чтобы незваная гостья поняла, насколько я ей не рада, и запираю дверь в ванную. Включаю воду на максимум, чтобы ни малейшего звука до меня не доносилось из дома.

Только сейчас я обретаю связь с телом и осознаю, что продрогла до костей. Мокрая одежда противно облегает тело и с трудом снимается.

Впрыгиваю под горячий поток воды и по стенке сползаю на пол. Стоять сил нет. Даже сидеть не могу, ложусь на пол и обхватываю колени руками. В голове постоянно повторяются слова Жени: «У тебя никого не осталось», и всё, что мне остаётся, это обнимать и поддерживать себя самой. Надо отдать ему должное, он меня этому научил. Мне так стыдно было жаловаться подругам на него, что я всё переживала самостоятельно. Только он всегда возвращался и вытягивал меня из ямы, а теперь я в ней, кажется, останусь навечно.

Чуть-чуть отогреваюсь под горячими струями и даю волю отчаянным слезам.

Лучше бы я осталась у Пименовых и стухла в этой карельской глуши. Зачем я с ним вернулась? Зачем увидела папу? Для чего мне это всё знать? Когда станет хоть чуточку легче? Ненавижу! Всех ненавижу!

Тело содрогается от рыданий и болит. Каждое движение доставляет мне муки. Просто отодрать себя от пола кажется непосильной задачей. Кое-как поднимаюсь, с равнодушием смотрю на шампунь и гель для душа, до которых не притронулась, и вырубаю воду.

Оборачиваюсь в полотенце и быстро перебегаю в свою комнату. Раскрываю дверь и не верю своим глазам. В комнате осталась только мебель и текстиль, а все мои вещи упакованы в коробки.

Несмотря на то, что я чуть ли не сварилась под горячим душем, меня начинает лихорадить. Моргаю несколько раз, мысленно молю о том, чтобы это мне привиделось, но нет, мои вещи действительно собраны.

Со всей дури пихаю коробку ногой с возгласом бессилия, злости и несправедливости и бегу в Олькину комнату. Затем в родительскую. Везде одна и та же картина. Нас выселяют. Он изменил, и он собрал наши вещи. Хватаю одну коробку и бегу на голоса в гостиной. Его шлюха ещё не свалила, и это придаёт мне энергии. Энергии разрушения.

— Это что ещё за хуйня? — Бросаю коробку папе под ноги, и она с грохотом приземляется на пол. Явно хрупкие предметы добавили драмы в эту сцену. А его подстилка даже что-то вскрикивает.

— Так, — папа останавливает меня рукой, — я всё понимаю, у тебя стресс, но в этом доме так не выражаются.

— Лучше бы ты выражался в этом доме, чем шлюху привёл!

— Тата! — Папин тон ожесточается, а обычно доброе лицо становится строгим. — Кусь, оставь нас с дочерью, пожалуйста, наедине. Нам надо поговорить.

— Конечно, басик, — и вместо того, чтобы просто удалиться, эта гадина подходит