выходные, а у самих вечно планы, дела. С Маринкой давно существуем, как две параллельные. Так, за ужином планы обсудим. Не совместные, ведь у каждого собственный план.

— Чего загрустил? — Коля толкает в плечо.

— Да вот, думаю, старость подкралась, — вздыхаю.

— Чего это ты прибедняться надумал? — хмурит он брови.

— Колено шалит, — говорю.

Это я так «удочку закидываю». Ну, насчёт своей будущей «травмы». Чтобы это не так, спонтанно возникло, а по накопительной шло. До матча ещё далеко, так что порепетирую.

— Эй! Ты давай, не дури! — восклицает он, глядя вниз, где я распрямил одну ногу, — У нас с тобой решающий матч на носу. За право владения кубком.

— Ага! — усмехаюсь я, — Кубок кубков и педаль на грудь.

А сам размышляю. Вот, сбросят меня, как Антона. Подарят часы с логотипом компании. И буду на старости лет куковать, одинокий, почти безработный, «скрести по сусекам», на пенсию жить…

— Я вот думаю, — шепчет Колян, — Может, с гастритом свалиться? Поверят, ты как полагаешь?

— Эй! Ты давай, не филонь! — говорю.

Выходит, не я один такой, симулятор. А было время, рвались! Что называется, в первых рядах. Мяч у коллег вырывали, хотели «отметиться», сделать свой вклад, повисеть на доске и в газете. Ведь обычно итоги корпоративного матча всегда занимали большой разворот. «Мы — команда», — гласил громкий лозунг. И от чувства причастности стыдно щипало в глазах…

Расстаёмся на радостной ноте. Решаем, где будем рыбачить, когда припечёт. У меня было много друзей ещё в школе! А потом, они все рассосались. Кто в армию, кто — за границу. Кто спился, а кто и ушёл в мир иной. Поначалу, когда я пришёл агрономом, излучал позитивный настрой, был у всех на слуху. Мы общались с ребятами, часто встречались помимо работы.

Потом, когда вверх потянуло. Ну, по карьерной лестнице! То старые связи как-то сами собой отвалились. Это трудно — быть другом, и начальником одновременно. Тут, либо одно, либо другое. Либо жёстким быть, либо податливым. Либо тебя будут пользовать, либо ты. Я всегда выбирал в пользу общего дела, и спуску товарищам не давал. Зато и невзлюбили, наверное! Так что, старых друзей растерял, новых как-то не нажил. Так, приятели есть, а друзей не осталось совсем.

Дома пью. И прощаюсь с квартирой. Грустно, чёрт возьми! Но ещё хуже жить одному, вспоминать бесконечно про Лиду. Про то, что не сбудется.

Ящики все нараспашку, я вещи собрал. Скоро съеду. Отдам риелтору, пусть занимается. Сам заниматься не буду, нет сил.

Я ложусь на кровати в домашних штанах и футболке. Пью виски. Последняя бутылочка из запасов. Наших с Лидой запасов! Это — наш мини-бар. У неё ещё были вино и ликёры. Но их Лидка прибрала к рукам.

«Лида», — задумчиво трогаю узкое горлышко. Как же я сильно ошибся в тебе. Как я мог сплоховать? И уверовать в нашу любовь, в твои чувства.

Закрываю глаза, вижу ясный, смеющийся взгляд. На лице тень от простыни. Мои пальцы шевелятся. Мысленно я убираю с лица волоски её тёмной причёски. Веду пальцем вниз, до губы. Пухлой, чувственной! Хотел бы я зачеркнуть всё? Стереть и не чувствовать это? Ведь лучше не помнить, чем вот так страдать по тебе…

«Нет», — отвечаю я тут же. Страдания лучше, чем вовсе не знать этой страсти. Ведь я и не думал, что способен вот так…

Пальцы сжимают уже посеревшую простынь в кулак. Мы когда-то любили на этой постели. Недавно совсем! И я жаждал тебя всеми фибрами. Лида, Лидочка… Что ж ты наделала? Как ты могла?

Виски пылает внутри, греет душу. Я, чуть захмелев, вспоминаю слова Николая:

— Чтобы член окунать без вреда для здоровья…

Нееет! Это просто не может быть правдой. Неужели, опять обманула меня? Я повёлся! Я снова повёлся. Решил, что причиной является близость ко мне, жажда видеть.

«Дурак ты, Дорофеев», — ругаю себя, снова пью из горла. Так и спиться недолго!

Когда захмелев окончательно, вместо того, чтобы просто уснуть, я беру в руки свой телефон… Понимаю, писать не смогу! Слишком долго и трудно. Я ей позвоню. И скажу всё, что думаю.

Гудок. И ещё один. Время позднее. Полночь, наверное? Хрен его знает, сквозь штору видна темнота…

— Алло? — хрипло давится Лида.

— Спишь, — вопрошаю я, — С ним?

Она выдыхает, кряхтя:

— Дорофеев? Ты что, обалдел? Сколько времени, Борь?

Я, почувствовав боль, продолжаю:

— Ты спишь с ним, я знаю, ты спишь.

На том конце провода Лидка, кажись, просыпается:

— Господи, с кем, Борь? Ты что говоришь?

Но меня эти басни про серого козлика уже не прельщают. Её наивный, слегка оскорблённый услышанным, тон. Этот голос и эти вопросы притворные. Притворщица! Сука. Она же вот так говорила всегда о любви. Что я — тот единственный. И больше ей никого в этом мире не нужно…

— Решила повыше забраться? — рычу, сжав в руке свой несчастный смартфон, — А не боишься, что падать больно будет?

— Дорофеев, ты пьян?

Догадалась…

Но мне всё равно.

— Ты чего добиваешься? — хрипло пытаюсь понять, — Хочешь его от семьи отлучить? Как меня отлучила?

— Да о чём ты? Проспись! — восклицает она. Отрицает вину. Ну, естественно! Ведь не пойман, не вор. В её случае именно так. Не поймай я её с этим самым доставщиком пиццы, тоже бы всё отрицала. А неизвестно ещё, сколько было их, разных, помимо меня…

— Хочешь, чтобы развёлся? — роняю бутылку от виски. И остатки его проливаются на пол. Плевать! Подотру, — А хрен! — истерический смех прерывает мои излияния, — Я всё расскажу! Я ему всё расскажу, поняла? По-мужски расскажу, тебе ясно?

Представляю Егорыча. Тоже, небось, учудил, и решил, что он — первый, единственный, важный? Так я раскрою ему глаза!

— Кому ты расскажешь, и что? — сонно требует Лида.

— Пусть знает, какая ты…, - брызжу слюной сквозь почти плотно сжатые зубы, — Секретутка ты! Проститутка!

— Борь, успокойся, — пытается Лида меня усмирить.

Но мне наплевать на слащавые речи. Я не верю ни единому слову. Он прав! Коля прав. Слухи не станут врать. Про меня и про Лиду не врали…

— Ты мне всю жизнь поломала, — рычу, оглушённый настойчивой болью в висках.

И бросаю смартфон на постель, и луплю по постели руками…

Прав был Гришаня, чат-бот. Я же злюсь на себя, а на ней вымещаю? Мне просто обидно, что я лоханулся. Я сам! Только сам…

Спустя пару минут я лежу на спине. Размышляю, как жить. Может, к Грише на исповедь? Нет! Он опять запозорит меня. Обзовёт лузером. И это ещё в лучшем случае.