уточняю я, соблазнительно встав в дверях.

— Так вот он! — разводит он руки, встаёт мне навстречу. И тянет ладонь, приглашая на танец. Там, в телевизоре, как раз начала играть какая-то медленная музыка.

Мы танцуем. И я упираюсь в него, не могу обхватить. Только руки на плечи кладу и, поддаюсь его темпу. Он неспешно кружит меня в танце, затем, развернув, прижимает спиной.

— Ммм, мне нравится, — тихо шепчу, откинув голову ему на плечо. И чувствуя, как его руки сжимаются на талии.

— А уж мне-то как нравится, душа моя, — шепчет на ушко. Шумно дышит... Мурашки по коже бегут! Может быть, этот вечер не будет таким уж противным?

— Вы пили? — шепчу я.

— Для храбрости, — произносит с улыбкой.

— Неужели боитесь меня? — я смеюсь.

— Не тебя, а себя, моя радость.

В полутьме нашей комнаты тени плывут по стене. Шторы колышутся ветром. И я не сразу замечаю, как от штор отделилась мужская фигура. И даже не верю тому, что я вижу! Только губами беззвучно шепчу:

— Боря?

А он просто стоит неподвижно и смотрит, как я прижимаюсь к гендиру спиной. Как тот, втянув в рот, посасывает моё ухо, как его руки уже у меня на груди...

На мне платье с запа хом. И одна рука Егорыча лезет в разрез. Я хватаю её:

— Прекратите! Постойте! Откуда... как...?

Но гендир продолжает тихонько «баюкать» меня под неспешную музыку. Словно желая затмить мою бдительность. И шепчет на ушко:

— Тшшшш!

Борис же стоит, словно призрак. Я думаю, мне это кажется. Жмурюсь. Опять открываю глаза. Только он не исчез.

— Нет, — отвергаю объятия гендира, — Пётр Егорыч, постойте!

Мне кажется... Это... мираж!

Он обнимает меня ещё крепче. И ладони сжимают сразу обе груди. Я впиваюсь ногтями в запястья.

— Не хулигань, врунья, — слышу смешливый голос директора, — А то хуже будет.

— Что... что происходит? — пугливо шепчу. Ощущаю, как вся трепещу и слабею.

Борис продолжает сверлить меня взглядом. Он хоть бы моргнул!

— Происходит расплата за ложь, — произносит гендир.

Я машу головой:

— Подождите! За что? Отпустите меня!

Тут Пётр Егорыч, оторвав, наконец, свой слюнявый рот от моей шеи, вопрошает в сторону Бори, стоящего, точно как столб:

— Что скажешь, Борис? Отпустить?

Тот молчит. Слышу выдох.

— Боря, — шепчу, — Боренька... Это не то... Это не то, что ты думаешь!

У меня за спиной генеральный смеётся:

— Нет, ну ты погляди на неё, Дорофеев? Она и сейчас отрицает. При нас отрицает! Ну, какова, ведьма, а? Нет, я думаю, надо её наказать по-мужски. Как ты думаешь?

С этими словами, он буквально в два счёта раскрыв ворот платья на мне, обнажает покрытую кружевом грудь. Я хватаю его за руки, стараюсь прикрыться. Но он не даёт! Как бы я ни пыталась, он рвёт на мне хрупкую ткань, отодвинув спасительный слой кружевного бюстгальтера. Выставляя ничем не прикрытые груди холодному взору Бориса.

Стыд так силён, что я отворачиваюсь! Уже потеряв всякую надежду что-то изменить. И понимая теперь, как же сильно попала. Между двумя жерновами! А на что я надеялась? Что ни один не узнает? А если б узнали, убили друг друга? Но они не убили! Из мужской солидарности. И теперь весь их гнев обращён на меня. И я чувствую это, по тому, как лишённые нежности пальцы гендира терзают соски. Приподняв мои груди в широких ладонях, он потрясает ими, обращаясь к Борису:

— Что? Нравится, Борь, а?

Тот только хмыкает. Он ненавидит меня? О, господи! Он ненавидит...

— Ну, прости меня, Боря, — шепчу, ощущая, как ноги слабеют.

— Громче! — командует шеф.

Я, всхлипнув, роняю:

— Прости меня, Борь!

Это странно, просить у него прощения, в то время, как мои груди ласкают руки другого мужчины, а шею кусает чужой ненасытный рот.

— Ну, что, Борь, простишь эту шлюху? — вставляет с усмешкой гендир.

Я кусаю губу, слёзы катятся вниз по щекам. Он, схватив за лицо, вынуждает меня повернуться.

— Когда просишь прощения, нужно смотреть в глаза, — шепчет на ухо.

Я открываю глаза. И хотя они полные слёз, но отчётливо вижу... Борис приближается! Медленно к нам подойдя, он глядит на меня сверху вниз.

— А теперь ещё раз и со смыслом, — приказывает мне на ухо голос гендира.

Я, словно под гипнозом, ловлю взгляд Бориса. Грудь дрожит от рыданий, соски напряглись. По шее стекают слезинки, а голос пропал. Но я всё же шепчу ему, глядя в глаза:

— Прости меня, Боря. Пожалуйста.

— Ну, как, Дорофеев, простишь? Или этого мало? — интересуется Пётр Егорыч у Бори.

Они совершают обмен взглядами, как будто о чём-то договорились ещё заранее, без меня. Я только хватаю ртом воздух, понятия не имея, что меня ждёт. Но ведь Боря не сделает мне больно? Ведь, не сделает?

Генеральный, чуток отойдя, произносит командным голосом:

— На колени вставай! Мы не верим тебе!

Я дрожу. И смотрю на него, а затем на Бориса. Оба они стоят с непроницаемыми лицами. Что происходит? Это неправда! Это какой-то нелепый розыгрыш. И дверь... Дверь так близко.

Поймав мой рассеянный взгляд, Пётр Егорыч бросает:

— От нас не сбежать, поняла? И не вздумай кричать, не поможет.

Я ощущаю, как колени сами подгибаются. И я опускаюсь в пушистый ковёр. Продолжая отчаянно всхлипывать и прикрывать руками голую грудь.

Теперь, стоя так, я ощущаю себя совсем крошечной. По сравнению с ними двумя. Боря ещё ничего. А гендир... Да он просто огромный!

— Борис, уступаю тебе пальму первенства, — говорит Пётр Егорыч и опускается в кресло.

Дорофеев подходит ко мне и становится так, как он делал обычно, когда собирался... О, нет! Я не стану. При нём. При гендире.

А потому, когда Боря, достав твёрдый член, предлагает мне сделать минет, я машу головой.

— А чего? — уточняет гендир, — Ведь могла же? Раздельно могла, а в присутствии, нет? Ты представь, что меня тут нет. Вы одни здесь с Борисом.

Боря молчит. Ну, скажи же хоть что-нибудь? Я умоляюще смотрю на него. Но взгляд его не сулит ничего хорошего. Он взбешён, крайне зол! Выражение глаз мне знакомо. Обхватив мой затылок, он подносит к моим губам член. Я закрываю глаза и беру его в рот... И с этого времени мир исчезает...

— Вот так, хорошо! Умница! Старайся получше. Искупай свою вину, шлёндра поганая! — слышу я голос гендира. Он как болельщик на трибунах, подбадривает меня. Если можно так сказать. И его оскорбления мне безразличны. Ведь нет оскорбления большего, чем стоять на коленях и делать минет прямо здесь, прямо так...

Приоткрыв один глаз, замечаю, что Пётр