Он единственный уцелел из экипажа». «Официальные лица заявили, что судно не было перегружено, но министр транспорта Артур Тугаде приказал немедленно приостановить деятельность компании, владевшей паромом».

В филиппинских газетах тогда много писали о крушении «Амок Лайта». Максим делал вырезки, собирал их в отдельную папку. Надеялся подметить какую-то прежде упущенную деталь, способную разъяснить ему Димину участь, но, в сущности, лишь пополнял материалы по делу Альтенберга. Ещё одно судно, бесследно пропавшее в поисковом треугольнике и повторившее судьбу предшествовавших ему судов.

Часть денег, выделенных «Форталезой дель Сур» на экспедицию, Максим с разрешения владелицы холдинга потратил на то, чтобы лично осмотреть острова, отмели и рифы, расположенные в радиусе десяти миль от места крушения «Амок Лайта». Однако он не тешил себя надеждой отыскать чудом уцелевшего друга или кого-то из пассажиров. К тому времени стало очевидно, что пожар на пароме никого не пощадил. Только его тревожное лицо. Странное лицо. Такое худое, заросшее щетиной. Неудивительно, что Ане снились кошмары и глухие разговоры с братом.

«Пламя с полыхавшего ролкера заметили сразу на трёх оказавшихся поблизости лодках. Когда же они приблизились к месту катастрофы, следов затонувшего парома не нашли». «У пассажиров не было шансов на спасение. Огонь до того стремительно охватил палубы, что экипаж не успел спустить спасательные плоты». «По заявлению судовладельца, ролкер, построенный в 1983 году в японской гавани Саики, пять лет назад был полностью отремонтирован в порту Себу и прошёл предусмотренную законом сертификацию. На его борту находилось исправное противопожарное оборудование». «Сто девяносто восемь спасательных жилетов, шесть пожарных гидрантов, шесть порошковых огнетушителей и один углекислотный». «Четыре реверсивных спасательных плота R‐100, изготовленных компанией „Шанхай Стар Раббер Продакт“ и в общей сложности способных принять двести шестьдесят человек. Каждый плот был снабжён полноценным спасательным набором: ракетами, ручными фонарями, дымовыми шашками, растворимым красителем, свистком, стробоскопическим лучом, аварийным радиопередатчиком». «Поисково-спасательная операция в Миндорском проливе прекращена в связи с отсутствием разумной надежды обнаружить выживших».

О крушении «Амок Лайта» написали и в российских газетах. Они кратко и без подробностей сообщили о судьбе четырёх туристов из России. С Димой на одном пароме плыли Самоедовы. Михаил, Лада и Рита. Семья из Иркутска. По невероятному совпадению дедушка Максима знал Самоедова: в прежние годы покупал очки в принадлежавшем ему «Мире оптики», пока тот не переехал из Дома быта на новое место. Мир действительно тесен.

Водолазов, нанятых Максимом в Испании, в Миндорский пролив из-за пандемии коронавируса пустили лишь год спустя. Максим взялся за дело с исключительным азартом. Надеялся найти обломки «Амок Лайта» не меньше, чем сокровища августинцев с «Нуэва Эспаньи». Протестировал несколько эхолотов, подобрал из них тот, что в условиях поискового треугольника выдавал наиболее точные результаты. Провёл гидрографическую съёмку и гидромагнитную разведку, шурфовку наиболее многообещающих участков дна и выявленных аномалий. Отчасти повторил опыты Шустова-старшего по дроблению и выкачиванию на поверхность коралловых обломков. Лично совершил больше двухсот погружений. И ничего не добился. Сто восемьдесят дней прошли впустую. Ни намёка на кладбище кораблей.

Разумной надежды обнаружить Диму или его дневники не осталось. Он пострадал из-за собственной строптивости. Наверняка хотел первым добраться до поискового треугольника, расспросить местных рыбаков. Он и прежде делал глупости, но их последствия никогда не были столь ужасающими. Напрасно Максим отпустил Диму одного. Ведь знал о его безрассудстве и неизменном желании доказать своё превосходство в разгадывании загадок, в поиске сокрытых символов, в сборе материала, способного продвинуть начатое исследование. Не стоило вообще показывать ему папку с делом Альтенберга. Но с того дня, как Дима исчез, прошло полтора года, и чувство вины ослабло. Сделав всё возможное, чтобы найти друга, живого или мёртвого, Максим примирился с его смертью.

За неделю до свёртывания экспедиции на Филиппины прилетела Аня. Захотела побывать в Миндорском проливе и, глядя в море, проститься с братом, если уж оно стало его безымянной могилой. Максим не мешал подруге, а следом увёз её на Себу, подальше от Миндоро. Хотел пожить с ней, прежде чем вернуться в Москву.

К вечеру они поднимались сюда, на бельведер горного ресторанчика. Заказывали пиццу с морепродуктами или китайскую лапшу. Подолгу сидели, смотрели на разбросанные по джунглям бордовые кровли пригородных домов и видневшиеся вдали, у побережья, серые высотки. Себу был шумным и пыльным, хоть и не таким зловонным, как Манила. После прилёта Аня уговорила Максима пройтись по центру. Они обнаружили, что Себу разбит на множество современных кварталов, соединённых друг с другом проулками из бедняцких хижин. Единого городского пространства, располагавшего к прогулкам, здесь не было. Ни аллей, ни парков, ни площадей. Только миниатюрный замшелый треугольник форта Сан-Педро, в котором горстка студентов в медицинских масках на камеру разыгрывала сцену расстрела Хосе Рисаля. С того дня Максим с Аней лишь однажды покинули зеленеющие холмы пригорода – выбрались на остров Мактан и там побывали на месте гибели Магеллана. Аню удивило нелепое соседство памятников: португальскому мореплавателю – с одной стороны и сразившему его копьём туземному вождю – с другой.

– Диме понравилось бы, – заметила Аня. – Каково это – в равной степени почитать убитого и убийцу?

– Ну, в Иркутске улица Софьи Перовской лежит неподалёку от памятника Александру Третьему. Иркутян такое сочетание не удивляет. История терпит противоречия.

– Как и люди.

Сидя в бельведере, Максим устало поглядывал на горный серпантин. Наблюдал за грузовиками, развозившими открытые глыбы таявшего льда, за вереницами разномастных велосипедистов и бегунов. По дороге проскочил переполненный пассажирами цветастый джипни. Его задние двери остались открыты, а на подножке сидел паренёк – на ходу монотонно лупил по зажатому между коленями барабану-джембе. Следом промчались зелёные мопеды, в Себу часто заменявшие более привычные трициклы. Местные жители даже пользовались отдельным приложением по вызову мопедов. Приложение называлось «Максим», что заставило Аню улыбнуться чуть ли не впервые за все проведённые в Себу дни.

На город опустились сумерки, продлённые разноцветными огнями высоток, а в семь часов в изножье холма, под бельведером, из колонок раздался голос проповедника. Он каждый вечер выступал в продолговатом здании с узкими оконцами, затерянном среди наспех сколоченных хибар. Его голос поначалу звучал уверенно и ясно, затем ломался, срывался на вопли. Под конец крики проповедника перемежались надрывным плачем, он истошно призывал собравшихся повторять «аминь» или «аллилуйя». К нему присоединялась женщина, и вместе они пели песни под аккомпанемент вступившей гитары. Проповедник стихал, и женщина ещё полчаса пела одна. По тембру она напоминала Сезарию Эвору, и Максиму представлялось, что филиппинка стоит на сцене босая, в простеньком платье. Слушатели задорно хлопали ей в такт, нестройно подпевали, время