Лев Иосифович аккуратно раскладывает бумаги на столе.

— Извини, но это бред.

— Конечно, бред. Я согласна. А вдруг нет?

— Ты маму ведь не помнишь. Ее фотографий даже не осталось. Все куда-то делись. А их и было не много. Ты даже толком не знаешь, как она выглядит.

— Это как раз ерунда. Она так на меня похожа, верней, я на нее. Только, я обратила внимание, у нее ногти на руках очень коротко подстрижены. И нет вообще маникюра.

Марина говоря это, подняла вверх свои пальцы, у нее безукоризненный маникюр. Лак светло-желтого цвета. Лев Иосифович раскладывает документы, это, наверное, реестры продаж. Самое главное, чтобы они лежали на столе ровно. Бумажечка к бумажечке. У Лены, действительно, не было маникюра, она, действительно, стригла ногти коротко… И Лев Иосифович не припоминает, что бы он говорил Марине про это. Совершенно не понятно, что может выйти из такого разговора. Про Лену он вообще не готов говорить. К тому же самому Льву Иосифовичу она не снится.

— Ты ничего не скрываешь от меня?

— Нет, папа. Зачем бы я скрывала?

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Очень хорошо. Чудесно себя чувствую. А что такое?

— Нет у тебя… ну… видений? Будущее не представляется тебе?

— Папа, что ты такое несешь?

— А почему ты решила, что маме нужен твой ребенок?

— У меня нет такой уверенности. Но мне кажется, что это так. После того сна.

— Что тебе конкретно снилось?

— Мы сидели на лавочке в каком-то дворе. Там была колонка с ручным насосом. Чугунная такая, очень старая.

Двор с чугунной колонкой. Сначала отсутствие маникюра, потом чугунная колонка… Марина никогда не была в этом дворе. Откуда она знает?

— А почему ты решила, что именно этот парень?

— Он появился сразу на следующий день. Сразу после того, как приснился сон. Я только его увидела и сразу поняла, что это он. Ты его увидишь и тоже поймешь.

— Как хоть его зовут? — спросил Лев Иосифович.

— Борис, — улыбнулась Марина.

— Сколько ему лет?

— Восемнадцать лет.

— Мы его вырастим, даже если этот Борис на тебе не женится, — говорит немного невпопад Лев Иосифович. — А это вполне возможно, кстати. Он же сам еще ребенок. Испугается твоей беременности и убежит от тебя.

— Борис убежит от меня? — продолжает улыбаться Марина. — Нет, папа, он от меня никуда не убежит.

Глава 12

Ночной разговор

Тамаре Иевлевой не спалось, а Гущин хотел спать.

Он несколько раз просыпался от того, что она не спит. Не потому, что ему мешали спать. Тамара Иевлева не вздыхала шумно, не ворочалась, не покашливала, вообще формально никаких препятствий для его сна не создавала.

Он засыпал, проваливался в сон, и ему сразу начинало сниться, что он садится в троллейбус на Энгельса, пардон, Большой Садовой. Троллейбус трогается с места и почти сразу, напротив магазина «Диета», резко тормозит, отчего пассажиры летят друг на друга, а на самого Гущина падает крупная женщина с необыкновенно густой, торчащей над головой прической, похожей на каракулевую папаху. От этого Гущин просыпается.

Тамара Иевлева касается его руки пальцами, он опять засыпает, опять просматривает тот же самый сон и снова просыпается в том же самом месте. После третьего круга Гущин вдруг проснулся окончательно и понял, что спать уже не может.

— Ты почему просыпаешься?

— Да на меня какая-то полная женщина все время падает.

— Я ее знаю, это Медуза Горгона.

— Мезуза Гордона, — буркнул Гущин. Тамара прыснула. Гордон их общий знакомый, ортодоксальный еврей (отсюда Мезуза), бывший ортодоксальный марксист.

— Я не сплю, потому что ты не спишь, — стал объяснять Гущин, — а ты не спишь, если так можно выразиться, из-за всего.

— Ты прав, как всегда, — Тамара поправила подушку. — Из-за всего, точнее не скажешь.

— Это меня и тревожит, — продолжал Гущин, — ты ведь не станешь впадать в панику потому, что Борька будет папой. Ну будет папой, от этого не умирают. Надо бы нам с отцом этой Марины познакомиться.

— Да надо бы.

— Тебя смущает отсутствие энтузиазма с Борькиной стороны? Но в его возрасте совершенно естественно, что…

— Меня смущает совершенно другое, — перебила Тамара. — Понимаешь, ему восемнадцать лет. Он совершенно нормальный парень. Я так радовалась, что он обычный ребенок.

— И хорошо, и я радовался. И, мне кажется, ничего в этом не изменилось. — Гущин приподнялся на локте. — Или ты что-то заметила?

Иевлева откинула одеяло, села на кровати. Гущин смотрел на нее, прищурившись:

— Столько лет на тебя смотрю, пора бы привыкнуть.

— Да, — кивнула она, — ты мне тоже по-прежнему очень нравишься, — она взяла его руку в свои ладони, поднесла их к губам и поцеловала пальцы.

— Через полтора года у нас двадцать лет совместной жизни, — сказал Гущин, — пора подумать об организации банкета. Я так тебя люблю. Пойдем, покурим на балкон, ты все равно не спишь.

— Да, сейчас пойдем, — она повернулась к Гущину, — ты помнишь, кто его отец? Кто отец Бориса?

— Ну конечно, — отозвался неохотно Гущин, — но… если честно, как-то перестал придавать этому значение. Столько лет прошло. Мы очень давно не говорили об этом.

— Пойдем на балкон, — сказала Тамара, — ты хотел курить.

Они прошли мимо двери в комнату девочки и мимо двери в комнату мальчика. От одного огонька зажглись два огонька. А первый огонек погас.

— Ладно, — говорит она, — зачем притворяться? Ведь мы оба все равно думаем только об этом. Современные родители без предубеждений и все такое.

— Почему ты вспомнила о его отце?

— Я первая спросила. Давай, выкладывай. Пока все спят.

— Она мне очень нравится. Она ужасно мне нравится. Она сидела рядом с Борькой, и выглядело это так, будто она всегда рядом с ним сидела, как будто это ее место.

— Она на два года младше Кати.

— Но Катя земная девушка. А эта — инопланетянка.

Гущин сам не знал, откуда взялось слово «инопланетянка», но так можно было выразить то, что он чувствовал.

— Да, ты верно заметил. И такое впечатление, что она не очень общительная. Она нам с тобой хотела понравиться, но не понимала, как это сделать. И от этого растерялась. И очень мало говорила.

— Но для девушки ее возраста беременность — это не совсем обычное состояние. Можно растеряться.

— Она не из-за этого растерялась. Можешь мне поверить. Она не стесняется беременности, а ужасно этим гордится. Следующая загадка. Это не просто ожидание ребенка. Это связано у нее с долгом и любовью к кому-то еще. Причем к женщине.

— Какой женщине?

— Я откуда знаю? Я только немного слышу. Вот