— Да, Сильва… — Гущин затянулся, пустил дым, помолчал, Тома не начинала говорить, ждала, что он скажет.

— Гриша железный, — произнес наконец Гущин, — Я бы с ума сошел.

— Да ладно… с ума бы он сошел… Завел бы роман с лаборанткой, — улыбается Тамара Иевлева, — знаешь, мне не верится, что она умерла. Сидит где-нибудь тихо.

— И где же?

— Если бы я знала. На горе Афон переодетая в монаха. Что-то в этом роде. Объявится в свое время. А наша невестка чувствует, что со мной что-то не так. И, что я чувствую, что с ней что-то не так. Мы обе очень чувственные. Ты правильно говоришь про нее. Мне она тоже нравится.

— А почему ты мне напомнила про Борькиного папу? Про Василия Фролова? Что случилось?

Очень темная даже в городе южная ночь. Душно, тихо. Тамара показывает глазами. Гущин оглядывается. Окно в комнату Бориса настежь открыто. На подоконнике с наружной стороны сидят три летучие мыши. Три фигурки замерли, как будто их пририсовали к подоконнику. Конечно, они чувствуют присутствие людей на балконе, но не улетают. Даже не шелохнулись.

— Это продолжается уже больше месяца, — говорит Тома, — что им от него нужно? Как ты думаешь?

Гущин молчит. Теперь ясно, что не дает спать Томе. И хуже всего, что в этих делах Гущин совершенно не соображает. Чего ждать, как помочь? А, может, это просто совпадение? Но Гущин ведь понимает, что не совпадение, зачем обманывать самого себя?

— И вот как раз теперь, — говорит она, — появляется эта девочка и собирается родить нам ребенка. Ее вырастил папа, мамы своей она не помнит. Но мама ее была непростая женщина, уверяю тебя. И там тоже какая-то история. У ее отца бесполезно спрашивать, он не знает. Смотри, летучие мыши сидят только на этом окне. Больше ни на одном. Она абсолютно уверена, что ей нужно родить ребенка Бориса. Почему? И еще. Тут летает какая-то гадость. Я бы не беспокоилась, тут полно всякой гадости. Но эта имеет отношение к нам. А я отвыкла от всего этого, почти превратилась в обычную женщину. И не знаю, смогу ли делать то, что могла раньше. А вдруг нет? Кто ему поможет? Я не позволю, чтобы у него возникли проблемы, как у его отца. Женя, обними меня, мне не по себе.

Гущин сунул сигарету в пепельницу, осторожно обнял Тамару, ее волосы оказались возле его лица. Он сказал:

— А я? Меня ты совсем сбрасываешь со счета? Я, по-твоему, ни на что не годен?

Она ничего не ответила, но прижалась к нему и потерлась щекой о его плечо.

Глава 13

Валя и Веня

Аслан не должен знать, зачем на самом деле Валя дает деньги. Валя ведь не может сказать ему — Аслан, я просто хочу, чтобы ты стрелял и убивал.

Аслан не идиот, он понимает, что деньги дают за что-то имеющее смысл. Если Валя хочет, чтобы Аслан стрелял и убивал, значит, у Вали есть в этом интерес. А какой?

Этого Аслан не должен знать, он вообще полуживотное и является пушечным мясом. И должен знать столько, сколько Валя считает нужным.

Правда, Аслану может быть пофиг, на что Валя дает деньги. Тем более, что Валя дает много и не требует отчета.

Еще Аслан может думать, что Валя просто посредник, например, кто-то дает деньги на джихад. Валя передает их, но много оставляет себе, и тогда у него есть прямой смысл давать деньги. Чем больше он дает, тем больше перепадает ему самому.

Но мысли эти могут причинять Аслану боль, а сколько Валя берет себе? А вдруг он берет половину или даже больше? Это создавало бы дополнительный фактор риска, мало ли что Аслану придет в голову.

И, все равно, а зачем дает деньги тот, посредником между кем и Асланом является Валя? А вдруг не на джихад? Человека, передающего деньги на джихад, Аслан представляет себе не таким, как Валя, а совершенно по-другому. С темными волосами и черными или карими глазами, по крайней мере. А Валины волосы цвета выгоревшей на солнце соломы, что странно.

А вдруг тот, от кого идут деньги, однажды появится? Лучше всего, если он станет Аслану братом, тогда Аслан убьет Валю, русского пса. А если не станет братом, но убить его будет нельзя? Тогда проблема.

Ладно, пусть Аслан думает, что хочет, пока он делает то, что нужно Вале. А чтобы поменьше думал, надо его загрузить работой. Поэтому Валя поручил найти врачей, чтобы изымать человеческие органы и помещать их в специальные контейнеры. Органов поступает так много, что теперь у Аслана нет вопросов. Он организовал врачей, и у кого изымать тоже есть.

А что делает с органами Валя, продает? Зачем бы Валя продавал, у него и так неограниченный доступ к американским долларам. Макс присылает их дипломатическим транспортом через специальный канал. Они упакованы в контейнеры — не такие, в какие врачи Аслана пакуют органы. В другие, но тоже не видно, что внутри.

Валя не продает органы, но пусть Аслан и все остальные думают, что продает. Вале нужно, чтобы все так думали. Это формирует в сознании людей такой образ действительности, какой хочет Валя. Идет война и идет поток человеческих органов. Образ действительности. Наверное, их высылают за границу, где богатые покупатели, тайная сеть распространения. Валя знает, что отчасти это правда, такие попытки были, кое-кому иногда удавалось, Валю это совершенно не интересует.

Но органы ему нужны не только для того, чтобы создать определенный образ действительности, а также отвлечь Аслана от мрачных мыслей. Не только для этого.

Свет люминесцентных ламп лежит на гладких отражающих поверхностях, а именно: на чистой протертой досуха нержавеющей стали медицинских столиков на колесах, на отделанных голубой плитой стенах без окон, и на покрытом светло-зеленой краской полу, на белоснежной ткани ширмы, отделяющей закуток с письменным столом от большого процедурного кабинета, откуда доносится приглушенное ровное гудение аппаратов гемодиализа, вздохи искусственной вентиляции легких и другие звуки, сопутствующие обычно реанимационным процедурам. Здесь Валя может быть самим собой. И здесь, напротив него за столом сидит еще один Валя, то есть не до конца идентичный, но очень похожий на Валю человек. Имя этого человека — Веня, и у него есть также настоящее имя, кстати, как и у Вали.

Это не совсем обычная реанимация. Здесь не возвращают к жизни, а создают новую жизнь. Ну… не совсем жизнь, но что-то очень близкое