Теперь она могла разглядеть только его улыбку.

– Закончи начатое, Лори, – сказал Речник. – Закончи начатое.

* * *

Войдя в хижину, Лори почти в тот же миг потеряла сознание. Эбби ахнула, выронила ногу Базза и вбежала внутрь.

– Сестрен?

Запах поразил ее не хуже удара током. Закашлявшись, она прикрыла рукой нос и рот и огляделась. Стены хижины украшали полоски сушащегося мяса. Дверь закрылась сама по себе, но Эбби слишком волновалась за сестру, чтобы это заметить.

Сестрена была для нее всем. Эбби слишком долго от нее зависела. И забоялась вдруг ее потерять. Эбби не могла принять и преодолеть этот страх. Это было слишком тяжело, слишком сложно. И когда разум Эбби канул во мрак, в хижине тоже потемнело. Теперь ее освещала только дровяная печь в углу, и пламя высветило сидящую в кресле-качалке темную фигуру.

Эбби опустилась на колени рядом с сестрой и похлопала ее по щекам.

– Сестрен? Сестрен, проснись!

Лори не подавала признаков жизни. Глаза Эбби наполнились слезами. Она взяла сестру за руки и встряхнула. Безрезультатно.

– Сестрен, пожалуйста, проснись!

Из кресла-качалки донесся скрип. Фигура переместилась. Эбби это скорее почувствовала, чем увидела. Она мыслила яснее, чем обычно. Она попыталась вглядеться, и фигура тут же слилась с тенями в углах. Но Эбби знала, что она там. Что он там.

– Речник, – сказала она, – ты должен нам помочь.

Из угла послышался хриплый рев, похожий на львиный. По телу Эбби пробежали мурашки. К реву добавились помехи, природный звук превратился в электрический гул, первобытный крик – в тяжелый рокот гитары. С каждым шагом – хотя темный силуэт скорее по-змеиному скользил – звук становился все громче.

Когда показалось лицо, все в бородавках, Эбби не выдержала и стала его рассматривать. В бороде Речника копошились черви и осы, а когда он улыбался, на зубах болезненным блеском отражался свет пламени. Глаза сказали Эбби то, что она не могла выразить словами, но понимала интуитивно.

– Где она? – спросила Эбби.

– В реке.

Эбби нахмурилась.

– В реке?

– В той, вдоль которой вы поднимались сегодня. В той, в которую ты упала в тот день. В той, над которой развеяны останки вашего брата.

– Это разные реки. Вторая – ручей рядом с домом наших родителей.

– Нет, моя дорогая. Через твой мир и мир твоей сестры течет только одна река. Одна река, полная крови. Крови, пролитой твоей сестрой. Твоей крови, Эбби.

Эбби вздрогнула. Она не поняла смысла, но слова ей не понравились. Она вдруг поняла, что мокрая с головы до ног, что покачивается, словно плывет. Краем глаза она увидела зазубренные камни, забрызганные кровью. Эбби тряхнула головой, и видение исчезло, но она чувствовала, что оно будто осталось с ней. Одиночество, которого она всегда боялась, проникло в ее сердце и стало потирать руки в предвкушении пира.

– Я хочу домой. Разбуди Сестрену, чтобы мы могли вернуться.

Речник дохнул на нее туманом.

– Она выбрала свой путь. Она шла по нему всю свою жизнь.

Эбби посмотрела на вялое серое лицо Лори и, всхлипывая, схватила сестру за рубашку. На протяжении всего их путешествия Эбби то осознавала себя в понятном ей мире, то ускользала из него. Это напоминало постоянные ночные кошмары и периодическое пробуждение. А в кошмарах она гневалась на сестру, и ничего, кроме гнева, там не было. Она не могла вспомнить, почему так, но ярость все равно пылала в ней. С тех пор как они пришли в лощину, у Эбби в голове появился голос, такой же древний, как сама боль. И он что-то шептал. Она толком не понимала, что происходит, но ощущала исходящее от голоса зло – чистое и холодное, как зимний дождь.

– Я хочу пожелать другого, Речник.

Он ничего не сказал, только смотрел на Эбби не мигая.

– Я хотела вернуть Пити. Но он мертв. Он хотел умереть, так что, полагаю, ему место в твоей реке. Но не нам с Сестреной. Мы не хотим быть тут.

Речник склонился над ней, глядя сверху вниз, словно какой-то чахлый бог. Он указал своими изуродованными пальцами на полосы мяса, покрывавшие стены. Они блестели от влаги, а на морозе от них шел пар – как от свежих ран. Хижина будто стала меньше. Запах дурной смерти обжег Эбби горло. Она вздрогнула, осознав, что погребена в этом месте, что скорлупа ее отчаяния раскололась. Закрыв глаза, она почувствовала вдруг, как куда-то проваливается. Вокруг засвистел ветер. Она падала. И слышала только один звук, который становился все громче, – то билась об камни вода. Когда Эбби попыталась открыть глаза, кости в ногах хрустнули, и от боли она зажмурилась еще сильнее. Боль пронзила поясницу, треснул таз, вывернулись позвонки. Эбби ударилась лицом о камни, хрястнув шеей.

Открыв наконец глаза, она поняла, что насквозь мокрая и, как ни зажмуривайся, от этого никуда не деться.

– Твоя сестра токсичная по натуре, – сказал Речник. – Потому-то она и ищет любви в объятиях такого зла. Мы с ней уже почти закончили. Я почти закончил песню. – Он улыбнулся Эбби, обнажая желтые зубы. – А ты, моя дорогая? Ты такая открытая и почувствовала мое прикосновение задолго до того, как попала сюда. За тебя говорили твои резкие слова и роковые поступки. Так чего же хочет Эбби, старшая сестра?

Она провела рукой по волосам Лори.

– Я хочу, чтобы Сестрена вернулась. Верни мою Сестрену. Это все, чего я хочу.

– Лори принесла мне ключ. Что ты можешь предложить Речнику? Знаю, ты кое-что мне принесла.

Эбби подняла глаза к потолку, будто ища там ответ. Что у нее такого было, что она могла бы дать Речнику? Свой фонарик? Безделушки в поясной сумке? Она не хотела расставаться со своим плюшевым Монго, но, чтобы спасти Сестрену, пошла бы и на это. Что понравится Речнику? Эбби снова посмотрела на него, заметив кости птичек в бороде. Они приносили удачу, как ее кроличья лапка? Ему понравилась бы лапка?

И тут ее осенило.

– Да! – сказала она. – У меня и правда есть кое-что для тебя, Речник.

Эбби не хотела оставлять сестру в хижине наедине с ним, но… если поторопиться… и плевать, что вставать из такого положения непросто. С трудом поднявшись на ноги, она оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Полоски плоти от ее прикосновения закровоточили. Убрав пальцы, Эбби увидела, что по ним текут струйки красной слизи. Речник не помог ей подняться, но дверь в хижину распахнулась сама по себе, открыв взору черную мертвую хватку ночи. Россыпь красных звезд окрасила небо в кровавый