цвет, придавая слабое, но жутковатое свечение скалам и горам. Эбби обхватила себя руками, защищаясь от холодного ветерка, дующего с реки внизу. Он был похож на ураган. Он казался живым.

Прямо за дверью лежала оторванная нога Базза. Плоть только начала коченеть, кожа огрубела и побледнела. Эбби подняла культю, из которой сочилась черноватая кровь. Она повернулась, прижимая подношение к себе, как молодая мать, и шагнула обратно в хижину. Дверь за ней снова закрылась, и Речник погладил бороду. Сороконожки и ядовитые пауки заползли под ногти, покрывавшие его руки. Он уставился на подношение, причмокивая губами.

– А, твой трофей, – сказал он. – Трофей, который ты забрала у жертвы.

Эбби покачала головой.

– Это на удачу.

– Разве так не всегда бывает?

Эбби не знала. Она просто надеялась, что нога Базза понравилась Речнику и он позволит им с Сестреной уйти. Одна она не сможет вернуться домой, а даже если так… без Сестрены дом никогда не будет прежним. Она заботилась обо всем, чего не могла Эбби.

От этих мыслей старшая сестра закусила губу. Она никогда не справится сама. Неважно, что там говорили врачи и психотерапевты. Она беспомощная. Умственно отсталая. Без Сестрены она умрет. И Эбби по-настоящему ее любила. Не только потому, что та ухаживала за ней, но и потому, что Сестрена была единственной, кто выжил из их семьи, единственной ее подругой. Эбби всегда защищала ее – вот и когда Базз на нее напал, тоже. Она убила его, потому что старик пытался причинить Сестрене боль.

В этот момент ею завладела тьма. Но Эбби была благодарна. С тех пор как они пришли в этот лес, тьма приходила и уходила несколько раз. Возможно, именно эта темнота была настоящим подарком Речника для нее. Может, потому он и назвал ногу трофеем. Может, он даже сам ее и отрезал для Эбби. Может, это был Пит. Но Эбби казалось, что она отрезала ногу сама, она это помнила. Хотя, возможно, это был сон. Эбби не знала точно. Она никогда не была ни в чем уверена. Единственное, что она знала наверняка, – что Сестрена значит для нее больше, чем кто-либо другой. Она любила Сестрену больше себя самой.

Речник потянулся к ноге, и, едва он ее коснулся, разложение ускорилось. Истлевшие ткани разлетелись, обнажив кости. Они рассыпались, и пепел впитался в поры Речника. Кожа на одной руке разошлась, и из раны вырос зазубренный ноготь – новый медиатор для гитарных струн, крошечное надгробие блюзмена, чье тело навсегда затерялось в этой бесконечной реке плоти.

И в этот миг Лори резко проснулась.

* * *

Они уходили от пламени в туннель. Нет, не в туннель – в дверной проем. Дверной проем, ведущий бог знает куда. В темноту. В небытие.

Лори дрожала в своей холодной, мокрой одежде, смаргивая воду, попадающую в глаза. Она узнала руки, обнимавшие ее, – руки Эбби. Это смутило ее еще больше. Это Лори присматривала за Эбби, а не наоборот. Поняв, что роли внезапно сменились, она заскрежетала зубами. Лори очень хотелось отстраниться, но она была слишком слаба. В мозгу, как яркие кадры из сна, вспыхнули слова Речника. Она обернулась, чтобы последний раз заглянуть в его хижину, но дверь захлопнулась прежде, чем она успела что-либо увидеть. Пламя в печи погасло, остались только неприветливая чернота леса и приглушенное ярко-красное сияние звезд.

– Все хорошо, Сестрен. Пора домой.

Но какой дом она имела в виду? Квартиру, которая была слишком мала для них двоих? Вся жизнь Лори теперь была слишком мала для них двоих. Или Эбби имела в виду дом, где они выросли, тот самый, который мама с папой были вынуждены заложить ради оплаты медицинских счетов? Только это место Лори могла назвать домом искренне, потому что дом – это не просто здание, это состояние души. Дом родителей, несмотря на весь ужас, который она там творила, был ее последним настоящим домом. Все остальное никак не отвечало этому гордому званию. Да, Лори пыталась вить себе гнездышки, но ни разу не могла назвать их своими – отчасти потому, что снимала, но большей частью из-за Эбби. Она везде разбрасывала свои игрушки и одежду, оставляла полупустые миски из-под хлопьев на кофейном столике и грязные носки под диваном. Убирать за сестрой было сложнее, чем за собакой, и Лори не могла жить в таком беспорядке. Чтобы не видеть, насколько все плохо, она даже зашторивала окна.

Лори спрашивала себя, сеяла бы сестра хаос, будь она в здравом рассудке. Это напоминало ей о том самом дне и постоянно царапало душу. Казалось, любое действие Эбби было немым укором за то, что сделала с ней Лори. Ей никогда от этого не избавиться, а поскольку ее не поймали – не будет ни наказания, ни прощения, ни катарсиса. В итоге наказание приняло другую форму: Лори стала опекуном старшей сестры, и это будет продолжаться до тех пор, пока одна из них не умрет. Неважно, где они поселятся, это место никогда не станет их домом. Это будет всего лишь палата в психушке.

Лори наконец овладела собой и высвободилась из рук сестры, желая идти самостоятельно. Эбби собрала их рюкзаки, но свой не надела. Она достала фонарик. Лори, однако, знала, что это не сработает. Только не здесь.

– Он сдох, – сказала Эбби, и от этих слов Лори передернуло. – Сдох.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, звезды засияли ярче, и Лори смогла разглядеть тени деревьев и сверкающий на краю обрыва камень. Она моргнула, заметив, что там что-то движется, мерцает. Что-то раскачивается туда-сюда, как тело повешенного. Она подошла к краю обрыва.

Эбби этого даже не заметила.

– Сестрен? Твой фонарик работает?

Лори уставилась на открывающуюся картину. Силуэт переливался, становясь то черным, то красным, озаряемый светом, пока не заходил под сень дерева. Он был прямоугольным и напоминал…

…тарзанку.

Лори заметила веревку. Дерево тихонько поскрипывало, когда тарзанка раскачивалась взад-вперед на ветру. Даже при слабом освещении она могла разглядеть скопившиеся плесень и гниль. Река зашумела громче. У Лори перехватило дыхание, когда из-за дерева высунулась белая рука. Пальцы напоминали лапки паука-альбиноса. Из темноты возникло иссохшее лицо Пита, наполовину скрытое мшистой корой.

– Она хотела, чтобы ты толкнула меня в воду, – сказал он. – Но в тот день ты не стала меня толкать. Ты подождала, пока я стану пеплом, и только тогда бросила меня в ручей.

Лори не хватало сил заговорить. Руки и ноги дрожали. Младший брат улыбнулся ей в последний раз, но улыбка была мимолетной, исчезла так же