ванной в полумрак, Конни приблизилась к нужной двери. Ее дыхание участилось. Она зажала забинтованный палец в кулаке, встала перед закрытой дверью и прислушалась.

Следующий вздох застрял в горле, когда тот самый шум повторился – голос, всхлип, плач.

Чья-то безнадежная попытка закричать.

Холод, охвативший Конни возле фотографий, вернулся в десятикратном размере. На этот раз ее затрясло. Она посмотрела на дверную ручку, пол под ногами внезапно сделался неустойчивым, словно наклонился. На Конни нахлынуло ощущение ужасной неправильности. Она бездумно боролась с ней, пытаясь убедить себя, что не слышала того, что на самом деле явно слышала.

Затем шум повторился. Глухой, напряженный крик.

Конни посмотрела на кухню. Оттуда по-прежнему ни звука. Она одна.

Она обхватила дверную ручку и повернула. Створка свободно распахнулась. Бесшумно. Конни встретила темная лестница. Лестница, которая вела в подвал.

«Крысы. Мать Эвана сказала, что в подвале крысы».

Как бы это ни было смешно, она принялась гадать: не могли тот звук издать крысы? Писк попавшего в беду грызуна?

«Не будь дурой. Это не крыса».

Дженис могла вернуться в любую минуту. Конни секунду раздумывала: не отказаться ли от своей затеи? Выбежать на улицу к остальным и сказать, что услышала нечто странное. Нечто невозможное. И все же какое-то ужасное сомнение подсказывало ей, что они уже все знают…

«Потому что они знают. Они же сказали, что там внизу крысы».

Конни сделала шаг по лестнице. Затем другой. Простые деревянные доски скрипели под ногами. В ответ на это из темноты навстречу ей поднимались другие звуки. Ерзанье. Суета. Приглушенные стоны. Сердце Конни колотилось. Дыхание становилось все чаще и чаще. Пока девушка спускалась, шум сделался громче, активнее, в нем по очереди появлялись беспокойство, страх, ужас. Конни еще никого не видела, и никто не видел ее, и все же при ее приближении эти голоса уже звучали на грани мольбы, взывали к богу.

Она сошла с нижней ступеньки и почувствовала, как что-то коснулось ее лица. Холодная цепочка. Конни схватила ее. Потянула. Одинокая лампочка отбросила конус тусклого света под ноги, и Конни оказалась перед связанными людьми на холодном цементном полу. Большинство из них она узнала.

Это были точные копии самозванцев, которые находились наверху.

Пять

Эван не хотел оставлять Конни, опасаясь того, что может наговорить в его отсутствие мама. С другой стороны, напомнил он себе, даже в его обществе она едва ли сдерживала себя, так что его присутствие вряд ли что-то изменит. Хотя он все равно волновался. Не то чтобы Конни в этом нуждалась. Эван уже усвоил, что она могла постоять за себя в любой ситуации. Если его легко было довести, то Конни, казалось, могла сохранять ясность ума независимо от сложности положения. Это было одно из множества ее восхитительных качеств.

Эван закрыл за собой заднюю дверь. Воздух был прохладным, а небо, как и раньше, пасмурным – сплошная унылая серая пелена. Лес за домом расчистили достаточно, чтобы высвободить что-то вроде двора, но природа постоянно пыталась пробраться обратно своим диким разнотравьем, сорняками и деревцами, пробивавшимися сквозь твердую почву. В нескольких шагах от заднего крыльца стоял средних размеров сарай – коричневая, выгоревшая на солнце постройка с широкой распашной дверью. Та была открыта, но сарай стоял под углом, и это мешало разглядеть, что там внутри. Эван слышал внутри шум. Кто-то рылся. Но стоило приблизиться, звук прекратился. Наружу высунулся мужчина с блестящей лысой головой, которая ловила тусклый серый свет облаков, и, узнав Эвана, широко улыбнулся.

– Эван!

Отец вышел из сарая. Воодушевленно помахал рукой. Одного этого жеста в сочетании с теплым выражением лица оказалось достаточно, чтобы Эван снова застыл на месте. Как и недавнее поведение матери, это все тоже выглядело совершенно нетипичным. Новым. Эван не был уверен, стоит отвечать на дружелюбие отца или нет. Мозг уже не справлялся.

– Я рад, что у тебя получилось! – воскликнул отец.

Эван подошел ко входу в сарай. Там, как и было обещано, царил беспорядок, и Эван был уверен, что родители даже не прикасались ко всем этим инструментам и материалам. Скорее, большую часть хлама оставили наемные рабочие, которые отвечали за содержание дома.

– Мама говорит, ты ищешь крысоловки, – Эван повертел головой, оглядывая двор и деревья в поисках еще одного человека, которого, как ему сказали, он здесь найдет. – А где Майлз?

Отец Эвана озадаченно осмотрелся.

– Майлз? – переспросил он. И внезапно просветлел, словно догадавшись: – А! Он недавно зашел внутрь. Чтобы проверить свою жену наверху, я полагаю… – Отец прочистил горло и указал головой на беспорядок в сарае: – Он просто помогал мне слегка раскопать тут все.

Эван изучал темное нутро сарая. И чем дольше смотрел, тем больше понимал, что тут настоящая катастрофа. Безнадежная. Целый стеллаж наклонился вперед, оторвавшись от стены, к которой когда-то крепился, содержимое вывалилось на пол к заброшенному садовому инвентарю и разным принадлежностям для активного отдыха, беспорядочно наваленным друг на друга, их даже невозможно было различить. Эван и мысли не допускал о том, чтобы влезать в эту кучу хлама. Готов он помогать или нет, но ему за такое не платят.

– Неужели эти «крысы» действительно так важны? – пробормотал он, разглядывая пугающий беспорядок. – Почему бы не нанять дезинсектора или кого-то в этом роде.

– Ой, ну же, – отец хлопнул его по плечу и направился в сарай. Эван остался на месте, все еще сбитый с толку поведением отца, не говоря уже о его энтузиазме по поводу этого странного предприятия. – Мы же никогда не стеснялись испачкать руки?

«Вообще-то стеснялись, – подумал Эван. – Мы именно такие. И всегда такими были».

– Вы с мамой… – Эван замолчал, не зная, как помягче задать вопрос. – Вы оба кажетесь другими.

Отец замолчал. Оглянулся через плечо, его прищуренные глаза блеснули любопытством в сером свете дня.

– Другими? О чем ты?

Эвану почти захотелось рассмеяться. Почти. Вместо этого он указал на сарай, будто тот был достаточным доказательством.

– Ты хоть раз видел этот сарай изнутри? Разве ты не должен… не знаю, сидеть в гостиной с бокалом в руке и готовиться к изнурительным выходным с детьми?

Отец нахмурился.

– Звучит жестоко с твоей стороны.

Теперь Эван действительно рассмеялся. Из уст человека, который так безжалостно критиковал своих детей, так гордился своей «жесткой любовью», состоявшей в основном из постоянного игнорирования, присвоения их заслуг и одновременного порицания неудач, было болезненно-забавно услышать осуждение жестокости. Неприязнь была родным языком отца.

– Может, ты и прав, – сказал Эван. – Но я думал, что словесная перепалка – твой любимый вид спорта? Чем