по выцветшему зеленому сукну, вздохнула и положила ладонь.

Ничего не произошло, только, кажется, голова немного закружилась. Должно быть, от духоты.

— За окном черешня цвела, он по утрам писал и завтракал черешнями. А дальше нечто вроде гостиной. Тут в карты играли и обедали, когда собирались гости, а собирались они каждый день! Молодые офицеры любили общество и жили открыто.

Гостиная тоже оказалась совсем крохотной и на удивление темной.

— Зато прохладно, — заметил Даниил, когда Маня спросила, отчего темно. — Совсем не так, как на улице. И стол ломберный тоже подлинный, за ним как раз игроки собрались. А в шкафу книги, которые он здесь написал, на Кавказе.

Шкаф, под стать комнате, тоже был весь темный, и корешки немногочисленных книг темные.

Все темное!..

И всего как-то очень… мало!..

Мало мебели, мало книг, мало вещей. Света мало!..

— Видите ли, — проговорил Даниил у нее за плечом, — современному человеку, особенно невежественному, кажется, что предки, их обычаи, нравы и образ жизни — пустые слова. Ну, то есть все жили точно так же, как теперь, только во времена варваров ходили в шкурах, в семибоярщину носили шапки до потолка, ну а уж потом французские платья с лентами!.. И писали не в телефонах, а на бересте, и все это происходило от дикости.

— Да, да, — машинально согласилась невежественная Маня.

— Но ведь люди на самом деле жили иначе!.. Вот, например, честь дамы требовала немедленной защиты, если была оскорблена. Просто плюнуть обидчику в лицо, или дать в глаз, или не заметить оскорбления было хуже смерти. Как это объяснить современному человеку?

— Не знаю, — призналась Маня и оглянулась по сторонам. — А там что?

— Выход на террасу. Но он закрыт. Мы группам почти никогда не открываем, боимся, что пол провалится. Пойдемте.

Даниил нашарил на связке длинный ключ, вложил в скважину, повернул, дверь нехотя распахнулась. С улицы пахнуло зноем и цветами.

Маня вытянула шею и шагнула на террасу.

— Мишель, вам несдобровать. Вы все проситесь на истории!

— Видите ли, милая Мари, мои истории происходят исключительно из опасения вам наскучить. Хорош бы я был, если б жил как наш добропорядочный друг доктор?

— Чем же не угодил вам милейший Александр Христофорович? Вы ведь, кажется, пользуетесь его расположением!

Мишель слегка улыбнулся — горячность Мари ему нравилась.

— Это он пользуется моим расположением и очень гордится моим обществом. Он ведь всерьез ставит меня чуть ли не выше покойного Пушкина, — проговорил он, наперед зная, что она непременно рассердится, и предвкушая внушение, которое она ему сделает.

Чтобы как можно лучше разглядеть, как мила будет Мари в гневе, он отошел к перилам террасы и стал так, чтобы она обернулась к нему и солнечный свет упал ей прямо на лицо.

Но она молчала, а ему так хотелось ее посердить немного, и именно на свой счет!

Он знал, что нравится ей, и знал, что опекать его стало для нее важным занятием, и она, словно бабушка Елизавета Алексеевна, готова журить его за каждую шалость и вместе с тем оправдывать любое безумство!..

…Впрочем, какие здесь, в тихом Пятигорске, безумства!

Всего десять дней назад он был в деле. Его отряд у реки встретил засаду горцев, вот там было горячо и безумно. Там, у шумливого взхломаченного горного потока в зарослях, он принял бой и… чувствовал, что живет, и живет не зря!..

А здесь он и впрямь напоминает себе «милейшего доктора» Христофорыча, который никогда не умел унять разгулявшихся молодых офицеров и только умоляюще повторял:

— Господа, господа, прошу вас, тише, тише!.. Неужто не надоест вам шалить, как школярам?

Мари все молчала, и Мишель заговорил вновь:

— Давеча опять марал бумагу, хотел вам показать, да не помню, куда задевал. То ли Монго утянул вместе с кисетом, то ли в печку бросил по оплошности.

Уж тут-то она должна разгорячиться!

Так оно и вышло. Ну, наконец-то!..

— Мишель, для чего вы бросаетесь своими стихами? Почему, позвольте спросить, не умеете ценить их, как ценим мы, ваши… — она запнулась на секунду, — почитатели?..

— Мари, вы удивляете меня. Мои так называемые почитатели ни на волос не увеличивают моего мнения о том, что я пишу. А мнение мое такое — стихи мои плохи и вряд ли когда-нибудь станут отменно хороши. По крайней мере, настолько, что жаль было бы пустить бумагу, на которой они написаны, на раскуривание трубки!

Он прекрасно знал цену своим стихам, и знал, что иногда они на самом деле смешны и слабы, особенно когда вдохновлены очередным увлечением, но большинство хорошо и заслуживает всеобщего восхищения и рукоплесканий.

Но отказать себе в удовольствии заставить Мари убеждать его в том, что он поэт, а не бумагомаратель, никак не мог.

— Ну вот что, Михаил Юрьевич, — пылающим взглядом она смотрела ему прямо в лицо и четко, словно по букве, выговаривала слова, — талантом пренебрегать никак не можно, даже в том случае, если это ваш собственный талант! Вы разбрасываете его, словно вам нет до него никакого дела, а между тем после потери Пушкина народ России…

Мишель покатился со смеху:

— Мари, милая Мари, как я рад, что вас тревожит не только мой талант, но и весь народ России!.. Для меня ваша тревога — это вреднейшее средство не быть забыту!

— Вам бы все повесничать, Михаил Юрьевич!

— Назовите меня Мишелем, и помиримся.

— Покуда вы не научитесь почитать свой талант, я стану называть вас исключительно Михаилом Юрьевичем или господином Лерматом!

— Так я никогда не научусь.

— Стало быть, не бывать вам больше Мишелем.

Она сошла с террасы и принялась сердито нюхать роскошную чайную розу.

Он невольно увидел, как сливочный отсвет розы ложится на ее нежную щеку и открытую шею. Мари не была признанной красавицей, даже хорошенькой ее никто не называл. Мишелю же казалось, что Рафаэль писал своих мадонн, имея перед глазами именно таких женщин, как Мари, — с ясным лбом, правильными чертами, странной улыбкой, словно всегда грустной, и античной белизной кожи.

Даже здесь, под солнцем Кавказа, Мари оставалась на удивление белокожей, хотя то и дело забывала везде свои кружевные парасольки, и молодые офицеры наперебой стремились доставить находку в дом князя Васильчикова. Из трех дочерей его Мари была самой старшей, и за ней волочились отчаянней всего, хотя младшие сестрицы обе были бойкие и прехорошенькие.

Мишель сбежал с крылечка — всего три ступени, но шпоры звякнули, подошел, вынул у Мари из пальцев розу и заглянул ей в лицо.

Она отвела взгляд.

— Завтра обед у Погодиных, вы будете?

— Нет,