– Нет, Фома Михайлович, балаганы мне без надобности, – сказал Фальк. – А вот найти бы кого-то, кто в театре разбирается, чтобы всех знал и рассказать мог.

– Разбирался, значит, – задумался Аксенов. – Приятель ваш по теннису, Васильев, мог бы. Но он съехал. В Павловск, говорят.

– Да, знаю, он заходил попрощаться, – кивнул Фальк. – Иначе бы вас беспокоить не стал.

– Да разве ж это беспокойство, – отмахнулся Фома Михайлович. – Есть, знаете, еще одна мыслишка. Да только не нравится она мне…

– Это почему?

– Потому что отправлю я вас, Василий Оттович, считай, в адскую пасть, – серьезно ответил Аксенов. – Да к тому же вам знакомую…

Глава четырнадцатая

Наших бедных дачников совсем заели актеры-любители! Эти несчастные маниаки не пощадили бы, кажется, и девственных лесов, если бы проезд туда и обратно стоил не дороже 30 коп. Всюду следуют за человеком с настойчивостью крыс и тараканов.

А. П. Чехов, 1883 год

Следующие три дня Лидия, как прилежная ученица, ходила в охотничий домик на репетиции. Погода стояла отменная, а потому сценки из «Месяца в деревне» разыгрывали прямо на свежем воздухе, отчего сие занятие казалось скорее детской забавой, чем серьезной подготовкой к спектаклю.

Впрочем, Богомольцев-Донской пристально следил за тем, чтобы актеры чересчур не расслаблялись. Понаблюдав за ним, Лидия признала, что все высокие оценки, что давали режиссеру окружающие, оказались заслуженными. Сергей Анатольевич держался с актерами холодно, но не высокомерно. Свое видение он объяснял с величайшим тщанием, однако каким-то чудом делал это понятно и не занудно. Для каждого актера он находил какой-нибудь полезный совет, критиковал строго, но по делу, и вообще выглядел исключительно погруженным в процесс. Лидии хотелось бы верить, что все режиссеры такие, но общение с новыми коллегами быстро развеяло эти наивные мечты.

Труппа подобралась разномастная – в основном из петербургских актеров, уже опытных, успевших послужить не в одном театре. Несомненными лидерами в ней слыли, конечно, Алеева и Чернов. Ольга Ивановна словно бы компенсировала режиссерское отсутствие высокомерия. Окружающие для нее существовали лишь в двух случаях – либо они играли с ней в сцене (в этом случае актриса виртуозно перевоплощалась, изображая любую эмоцию, которую требовал от нее Богомольцев-Донской), либо обязаны были ею восхищаться. Те, кто не годился ни для первого, ни для второго, ее внимания не удостаивались. Причем сила ее гипнотического таланта была настолько велика, что часть труппы слепо следовала ее капризам, в том числе – и в отношении к людям.

Так, несчастный Федор Осокин состоял при ней кем-то вроде пажа или рыцаря печального образа, готовый услужить в любую секунду, но при этом недостойный похвалы даже мимоходом. Оттого и некоторые актеры, костюмеры и даже работники сцены звали его исключительно Феденькой и относились будто к несмышленышу. Надо ли говорить, что бедного Осокина это невероятно задевало?

Чернов, вопреки всей антипатии, вызванной их первой встречей, открылся Лидии с новой стороны. Да, он мог вести себя развязно, но при этом был со всеми дружелюбен, профессионален и не позволял себе и десятой доли того, на что была способна Алеева. Федора он вообще непритворно поддерживал и хвалил при каждом удобном случае, словно гордый отец. Когда Лидия набралась смелости и спросила Марка Евгеньевича, отчего он так добр к Осокину, тот ответил:

– Ах, Лидия Николаевна, отдав театру столько лет, сколько я – ужасно много, на самом деле, только это, тс-с-с, между нами, – начинаешь видеть настоящий талант. И ценить, конечно…

Не прерывая монолога, Чернов попытался покровительственно ее приобнять, но, получив шлепок по ладони, от своих намерений отказался, ни капли, похоже, не удивившись и не расстроившись.

– Ценить, да-с… Знали бы вы, со сколькими бездарностями мне приходилось играть. Сколько криворуких кустарей малевали декорации для спектаклей, в которых я участвовал. Сколько режиссеров давали мне громкие, но абсолютно бесполезные указания. На их фоне люди вроде Богомольцева-Донского или нашего Феденьки уникальны. И если Сергей Анатольевич, несомненно, преуспеет, силой ли своего таланта или благодаря, гм, иным достоинствам, то Федя – неограненный бриллиант. И если люди вроде Алеевой продолжат так с ним обращаться, он и сам поверит в собственную никчемность. Представляете, какая это будет утрата? Так что нет, Федору нужно внимание. А еще ему нужны друзья. Смею надеяться, что я для него таковым являюсь.

Так, незаметно для самой себя, ко второму дню Лидия влилась в небольшую группку, которая образовалась не столько из общих интересов, сколько из стремления поддержать и защитить Осокина. Кроме нее и Чернова компания состояла из Зиночки Макаровой, юной артистки, игравшей в основном роли второго плана, и костюмерши Прасковьи Егоровны, плотной женщины, обладавшей поистине фантастическим талантом болтать, охать, ахать и насмешничать, не выпуская из зубов многочисленных булавок.

В целом театр показался Лидии куда менее хаотичным, чем ей представлялось ранее. Даже несмотря на то, что репетиции шли на лужайке перед охотничьим домиком, а актеры, не занятые в сцене, лениво валялись на траве в ожидании своей очереди (все, кроме Алеевой, конечно, – ей вынесли персональный диванчик), процесс подготовки к спектаклю у Богомольцева-Донского был точен, словно швейцарские часы.

Федор закончил эскизы декораций для пьесы, согласовал их с режиссером и отправился в компании плотников и других художников воплощать свои фантазии в жизнь. Прасковья Егоровна подобрала под каждого актера костюм – гардероб доставили из Петербурга. В своей одежде на сцену выходили, опять же, только Алеева и Чернов.

Лидии достался классический наряд служанки – простое серое платьице и белый фартук. Увидев себя в зеркале, девушка невольно прыснула.

– А чего смеетесь, барышня? Али недовольны? – поинтересовалась костюмерша, подкалывая булавками платье, которое оказалось великовато.

– Да нет, это я представила лицо матушки, когда она увидит меня в этом костюме! – пояснила Лидия. Она уперла руки в бока, скорчила суровую мордашку и произнесла: «Лидия, как можно?! Ты же приличная барышня! Что о тебе подумают молодые люди?!»

– А вот зря смеетесь над маменькой-то! – осуждающе покачала головой Прасковья Егоровна. – Чай, не со зла она, а оттого, что сердце у нее за вас болит.

– Знаю я, что не со зла. Да только заботой своей так окружает, что не вдохнуть.

«И ведь не только ее это касается», – добавила Лидия про себя. Фалька она не видела вот уже несколько дней – доктор не показывался с тех пор, как они мельком заметили друг друга у охотничьего домика, когда он вместе со следователем приехал побеседовать с Гейнцем и Богомольцевым-Донским. Памятуя о том, что Карл Кронидович держал окно в кабинете открытым, Лидия даже попыталась подкрасться и