— Нико, всегда вы со своими… шуточками!

— Вы поджидали меня?

— Я намеревалась спросить о Мишеле.

— Ну, разумеется, — согласился Столыпин, но так, словно разговор о Мишеле мог быть ему неприятен.

— Вы давеча упомянули о… фуражке. Помните? Вы сказали, будто фуражка, найденная на месте, где был застрелен глупый Лупеску, принадлежит Мишелю.

— Точно так.

У Мари чуть не показались слезы.

— Но он не стрелял в Лупеску. И вы прекрасно знаете об этом!

— Не стрелял, и да, я прекрасно об этом знаю.

— Мишель не мог, он благороднейший человек, — тут она осеклась и посмотрела Столыпину в лицо. — Что вы сказали?..

— Мишель не стрелял в Лупеску. В него стреляла его жена, госпожа Лупеску. Об этом прекрасно осведомлен де Гелль, он покрывает Юлию. А фуражка на самом деле принадлежит Мишелю.

Княжна, у которой перехватило дыхание, приложила ладони к щекам:

— Но… как вы узнали?..

— Этого я не могу вам сказать.

— Нико!

Он передразнил ее, сделав страшные глаза.

— Вы знаете, по какому департаменту я служу?

— Нет, но… что-то важное, государственное. Мама' говорила, что ваши матушка и батюшка должны вами гордиться.

— Так вот, по моей просьбе к де Геллю был приставлен человек. Для наблюдения. И этот человек все видел.

Мари подумала немного и мгновенно пришла в негодование:

— И вы все знали и позволили… позволили всем думать, что виноват Мишель?

— Так и есть, княжна.

— И позволили ему отправиться в самое пекло, дабы избежать ареста, который ему вовсе не угрожал?!

— Совершенно верно.

— Да вы… да вы просто… monstre, чудовище!

— Вполне возможно.

— И вы так спокойно соглашаетесь!

— Видите ли, мне нужно… завершить важное дело, Мари. И для этого я пойду на все, что от меня потребуется.

— Пошлете на смерть лучшего друга?

— Бог милостив, все обойдется.

— Разрешите гадким слухам портить его репутацию?!

— Мишель сам очень старается испортить свою репутацию, без моей помощи. Я не желаю с вами ссориться, княжна.

— А фуражка? — вдруг вспомнила Мари. — Как она оказалась у тела Лупеску?

Столыпин вздохнул:

— Во время верховой прогулки — вы же знаете, как Мишель любит такие, — госпожа Лупеску, а она… est disons, une personne tres speciale (как бы это выразиться, необычная женщина)…

— Вульгарная особа, — перебила Мари.

— …расшалилась и сорвала с Мишеля фуражку. Это было на моих глазах, и, едва завидев данный головной убор среди прочих улик у военного коменданта, я тотчас признал ее. Мне хорошо знаком гардероб Мишеля, мы стоим на одной квартире.

— Вы позволили мне страдать и мучиться, Нико.

Столыпин взялся большой рукой за ветку абрикосы и зачем-то покачал ее.

— Видите ли, княжна, вокруг Мишеля отчего-то все страдают и мучаются.

— Он гениальный поэт.

— Тут вы правы. Но у меня тоже есть право не хлопотать над Мишелем так, как… хлопочете вы.

— Нико, вы повторяете гадкие сплетни!

Неизвестно, чем закончился бы разговор под абрикосой, но тут в аллею влетел всадник на взмыленной лошади.

Он кинул поводья подскочившему лакею, поспешил к ним, и тут только Мари узнала брата.

— Лермат сегодня на рассвете вернулся с отрядом из дела, — заговорил он на ходу. — И тотчас же вызвал на дуэль господина де Гелля. Дело скверное, де Гелль — отличный стрелок и чрезвычайно хладнокровен.

Мари взялась за ствол абрикосы.

В глазах у нее потемнело.

— Невозможный человек, — едва выговорила она.

Бурно дыша, Маня закрыла глаза.

Курсор мигал там, где она поставила точку.

…Что же будет? Что будет?..

Мишель погибнет, уже вернувшись из дела, на дурацкой дуэли, и Мари так и не сможет его спасти! И почему его постоянно тянет в неприятности?!

И почему, вернувшись, он сразу же не отправился к Мари?!

Или он совсем не любит ее? Но этого не может быть, он просто… не знает, как нужно любить, не умеет!

— Я больше туда не пойду, на эту террасу, — очень серьезно сказала она Вольке, который мокро дышал ей в ногу. — Мне страшно. А что, если его убьют на моих глазах? То есть на глазах у Мари, конечно! Почему он открывается, этот «континуум»?.. Зачем он меня туда… пускает?

Волька поднялся на короткие, упористые лапы, подошел к миске и стал пить.

Когда эта собака пила воду, казалось, что насос наполняет бездонную бочку — со всхлипами и всплесками.

Маня немного посмотрела, как наполняется бочка.

— Или Мари хочет мне что-то сказать?.. Да нет, я же и есть Мари, там, внутри. Или нет?

…Хорошо, что меня не слышит Димка, подумалось Мане. Он бы точно решил, что я ненормальная.

Впрочем, Димка наверняка бы все понял, а вот Алекс!..

Странно, что она так давно о нем не вспоминает. Все же она… ответственна за него, они почти вместе живут, и она почти его любит. Наверняка ему давно нечего есть, он перестал бриться, сидит с ногами в кресле — шторы задернуты днем и ночью — и думает о грядущих ужасах.

Наверное, давно пора позвонить.

И вот еще странность — почему-то не звонит Анна, не спрашивает, как у нее дела, хорошо ли устроилась, пишется ли ей!

Маня всегда до смерти боялась ее звонков — нужно врать, что все хорошо, что пишет она каждый день, и на душе у нее месяц май. Маня врала и точно знала, что Анна не верит ни слову, и разговоры получались трудными для обеих. Обе словно делали ненужную работу, без которой, однако, нельзя обойтись. Одна врет, другая делает вид, что верит, а сказать правду отчего-то нельзя.

Сейчас, когда Маня и впрямь писала каждый день — впрочем, до конца непонятно, кто именно пишет, может, вовсе и не Маня! — ей хотелось похвастаться, рассказать про Мишеля Лермата, про то, что она видит, что ее допускают, но…

Но тогда придется рассказать и обо всем остальном: расследовании, убийстве, которое произошло почти у нее на глазах, о недоумке, который держал ее голой в своем доме, заморенной голодом собаке, красотулях, которые убивались из-за количества подписчиков, совершенно позабыв о том, что убит… человек.

И самое главное!

Придется рассказать о майоре Раневском.

А как о нем рассказывать, Маня не знала.

Предыдущую ночь он провел в своей гостинице: «Маня, я больше не могу спать на твоем диване. Я лучше утром приеду как смогу!»

И ушел, не слушая ее блеяния в том смысле, что лучше б остался, а то ей «страшно».

Ничего и не было страшно.

Просто втайне мечталось, чтоб он спал на диване, а она подкралась бы посреди ночи, а там… Там вряд ли бы его — или ее! —