— Скажите, как с моей Верочкой?

Я смотрю на нее и думаю, «как»? Наверное, плохо! А у нее такое опухшее от слез лицо и в глазах столько страдания, что просто смотреть невозможно. Я бормочу что-то вроде того, что все будет хорошо, и быстро ухожу. Нашла кого спрашивать! Идиота, который разбил ампулу драгоценной крови!

В кабинете переливания крови все идет быстро. Мне выдали новую ампулу. А я не ухожу, стою и глазею. Только сейчас я с ужасом обнаружил, что уже второй час. Значит, свидание лопнуло. Лаборантка, думаю, разрешит мне позвонить по телефону. Она записывает что-то в блокнот и ухмыляется. Но мне все равно. Я должен позвонить Аленке и объяснить. К счастью, она еще дома.

— Аленка, я не могу уйти из больницы, операция затягивается, — бормочу я. — Я мог бы в четыре. Хорошо?

Но ее это не устраивает. Она считает, что любой мальчишка может сбежать с чего угодно. И вообще, неужели я там нужен! Ведь пообещал, значит, должен прийти.

— Боже мой, Аленка, поверь мне! — кричу я в трубку. — Да пойми, мы тут оперируем одну маленькую девочку…

Лаборантка не может сдержаться и смеется. Аленка, к сожалению, это слышит.

— Так ты уже оперируешь? — спрашивает она с иронией, а потом взрывается: пусть я не думаю, что она такая глупая, чтобы верить мне. Ее не интересует, что я там делаю, среди кого нахожусь и по поводу чего выпиваю. Ведь она слышит звон бокалов.

Я тщетно пытаюсь объяснить, что идет очень сложная операция, что я звоню из кабинета по переливанию крови и что если она слышит какой-то звон, так это потому, что здесь находятся стеклянные колбы, пробирки, ампулы.

Она даже не слушает меня и заключает: либо я приду вовремя, либо вообще могу не приходить. Вы представляете?

Наконец и я не выдерживаю. Сегодня было слишком много волнений: операция, разбитая ампула и теперь еще одна. Довольно сдержанно я говорю, что в два часа прийти не сумею, что если она не согласна перенести нашу встречу, то ничего сделать нельзя. Она обиделась и положила трубку. Ну вот и все.

С минуту я размышлял, позвонить мне еще раз или не звонить.

Нет, нельзя, надо идти. Ведь может потребоваться новая ампула крови. С Аленой получилось плохо, очень плохо! В одной руке я несу ампулу, другой выуживаю из кармана фотографию. Аленка смотрит на меня насмешливо, слегка приподняв левый уголок губ. Какая она эгоистка! И сейчас она даже не кажется мне такой красивой. Ладно, что будет, то будет.

Но вскоре я понимаю, что мне не все равно.

И вот уже мне представляется, что мы с ней расстались. Она грустная, сидит дома и читает газету, где помещена статья о сложной операции на мозге. Опухоль на мозжечке. Несколько часов боролись врачи за жизнь ребенка. Операция закончилась успешно благодаря самоотверженной работе коллектива. Она прочитает это и поймет, что я не врал.

Да, вот такие глупости рождались у меня в голове по пути в операционную. Газета… Самоотверженный коллектив… и особенно я с разбитой ампулой. Профессор, конечно; молодец, да и врачи тоже. Этого у них не отнимешь. Если им удастся спасти девочку, представляю, какое они почувствуют удовлетворение от своей работы, и по праву.

Новая ампула крови уже не понадобилась. Когда я подошел к операционному столу, Пепик схватил меня за руку и потащил к столику за спиной профессора. Там, в стеклянном сосуде, лежал маленький красный комочек. Это и была опухоль. Я почувствовал разочарование. Такой вот кровавый катышек мог бы убить человека? Да, когда тот растет прямо в мозгу.

Рану начали зашивать. И настроение в операционной переменилось. Болтали, словно в парикмахерской. Мой врач даже рассказал какой-то анекдот, абсолютно глупый, но все смеялись как ненормальные.

Тут вдруг профессор обратился ко мне, попросил, чтобы я вытер ему лоб. Капли пота стекали ему прямо в глаза. Совсем пустяковая просьба, но я почувствовал, как сердце у меня застучало где-то в горле. Что я за псих?..

Потом я помогал ему снимать халат. Не сразу развязал узелок. В это время он спросил меня, чем бы я хотел заниматься после окончания университета. И знаете, что я ему ответил? Хирургией! Представляете? Я не подлизывался к нему, я сказал то, что думал.

Наконец мы остались с Пепиком одни. Он торопил меня, выталкивал и знал, что Аленка меня не ждет. А у самого была уйма работы: все убрать, увезти белье, вымыть пол и бог знает что еще сделать. В конце концов я дал себя уговорить, сбросил халат, переоделся и побежал на трамвай. А вдруг Аленка ждет? Но если и не ждет, я позвоню ей, должна же она понять.

О фотографии я вспомнил только в трамвае. Обидно, но я оставил ее в кармане халата. А тот теперь либо в куче белья, либо уже в автоклаве. Но как теперь объяснишь это Аленке? Во-первых, зачем я положил фотографию в халат и, во-вторых, почему я совершенно забыл о ней?

Пер. с чешского Т. Мироновой.

Маркета Зиннерова

ИЗМЕНА

Ленка танцевала на берегу реки, и это было здорово. Солнечные лучи вплетались в ее длинные волосы, и те вспыхивали при каждом движении. Каждый ее жест, старательно скопированный у телевизионных красоток, был пленителен. А главное, она сама была абсолютно уверена в своей красоте.

Анча сидела на камне, опершись локтями о круглые колени и уперев в ладони подбородок. Ободранные носки ее туфель грустно смотрели друг на друга, чулки собрались гармошкой у щиколоток — словом, никакая не журнальная дива, а горе луковое. Анча совершенно точно знала, что она некрасива, Некрасивая подруга самой хорошенькой девчонки в классе. Но они были лучшими подругами, и это, с одной стороны, унижало Анчу, с другой — льстило ей.

Среди деревьев показалось несколько мальчишек из их школы. Конечно же, только самые лучшие. Ленка будто и не заметила их. Но едва они появились и застыли в немом восторге, как ей и хотелось, в ней словно вспыхнула новая искра.

В школе она, понятное дело, не осмелилась бы на что-нибудь подобное, уже заранее слыша разные глупые насмешки и реплики. А здесь все было как в настоящей сказке.

Ее тоненькая фигурка покачивалась в такт мелодии, которую она чувствовала в себе, и Анча уныло думала: «Мальчишки от нее сейчас, наверное, с ума сходят».

Ленка представила, как бы она обо всем рассказала Анче. Как она одна шла в лес