я забрал ту женщину себе. Я так сказал и так будет. Арслан готовился к отъезду в столицу, но уже не по собственной воле — отец наказал ему прибыть и желал видеть на своем ковре — оттого он так негодовал. Он не хотел становиться гонцом дурных вестей. И намеревался встретить отца со словами, что страшная беда хоть и стоит у стен Кардовы, но город продолжает жить и развиваться. Юсуф не собирался ему потворствовать. Пусть брат сам решает свои проблемы. И казалось, эта ссора лишь раззадорила его. Он сказал себе, что не верит ни одному слову Арслана и впервые за последние годы мысленно поблагодарил Мерода, который проявил чудеса смекалки и отправил людей к отцу задолго до просьбы своего господина. Однако уже у дверей тронного зала он строго бросил слуге: — В следующий раз, если ты еще что-то от меня утаишь или соврешь, или захочешь за мой счет повесить на свою чалму новый камень, я отошлю тебя к отцу. И пусть он, куда угодно какими угодно посылками и частями, тебя высылает. Ты услышал меня, Мерод? Мерод не посмел возмущаться, тут же согласился со всеми обвинениями и признал вину, — а как бы иначе он мог поступить. Юсуф вошел через двери тронного зала, приняв все его извинения. Однако настроение все еще оставалось мрачным и внутри горело лишь одно желание — поскорее покинуть удушающие стены этого здания. Но скорую свободу ничто не предвещало. Юсуф не успел сесть на трон, как торговцы обступили его и Гафур Урюф, тот, что занимался выделывание кожи и шерсти, уверенно потребовал, произнес почти ультиматумом: — Раз это ваш дракон и раз он явился защищать эти земли, то пусть послужит защитой и для наших караванов. Мы желаем, чтобы он сопровождал их на выходе из Кардовы. Пока они не отойдут подальше от розовых песков. Иначе ни один из них не покинет город, а мы заберем наши семьи и магазины и пойдем искать новый дом. Ни в какой другой день Юсуф не позволил бы говорить с собой таким возмутительным тоном. Но сейчас согласился почти сразу. Быть может, тому причиной послужило его стремление побыстрее сбежать. Быть может — жажда отомстить брату, посильнее уязвить его гордость. Или же — желание увидеть, как Морено разочарованно поджал губы и опустил голову, когда он произнес короткое согласие. Казалось, это была такая мизерная жертва, если он разом смог отплатить всем своим врагам.

Глава 12. Часть 2

В тот же вечер Юсуф пролетел над Кардовой, размахивая массивными, широкими крыльями, и исчез в небе над пустыней. Он с высоты наблюдал, как длинная вереница нагруженных верблюдов медленно вышагивает по горбатым горам песка, и неожиданно к нему вернулась легкость, а мрачное настроение стало просветляться. Сейчас он был большим, сильным животным, которое никому не было обязано, ничего не страшилось и не питало пристрастий. Он летел над пустыней, любовался бесконечным песчаным краем и ему казалось, что этот мир целиком принадлежит ему. Он вернулся в город только следующей ночью и отказался возвращаться в тело человека, заночевал под открытым небом высоко в горах. Он вдруг осознал, что в Кардове нет дома, где его ждут. Дворец принадлежал брату, а последний разговор с Жасмин он уже воспринимал иначе: отчего она тогда смутилась, глядя на него — оттого что ей стало стыдно желать такое чудовище, как он? И все же он справлялся у Мерода о делах жены и даже видел ее один раз, пролетая над городом, как она мило ворковала у магазина с его владельцем. И он вспомнил о добром и надежном помощнике, о котором ему рассказывал Мерод. Выходило, что Жасмин не то, что стыдилась, она даже не думала о нем. И он понимал, что у этой женщины было гораздо больше причин ненавидеть его, чем тосковать по нему. Но он все больше думал, что, брат был прав и даже такая, как Жасмин, никогда не смогла бы принять его в качестве мужа. Это больно било по гордости. В груди ныло то ли от тоски, то ли от одиночества, то ли от обиды и презрения к себе. Он терялся в чувствах. И это мучило все больше. Нестерпимо изъедало изнутри. Спустя неделю метаний он уже был готов на любое безумство, лишь бы наконец разобраться в себе: понять, что же он такое и как должен с этим жить. Он рванул в пустыню, в самое сердце розовых песков. Закружил над барханами, словно в них пряталось освобождение от его сомнений и печалей. Он даже не заметил, как на пески упал вечер и в небо стали подниматься знакомые синие огни. А, быть может, он только их появления и ждал? Он вернулся в город уже поздно ночью, весь изрезанный, избитый, казалось на нем не осталось живого места. А на шее ярко-синим светом горел кулон, подаренный женой, лишний раз болезненно напоминая о ней. Мерод осмотрел его раны, отыскав в одной из пещер Андорских гор почти у самой вершины, не упустил из внимания светящийся камень на груды, обиженно бросил ему чуть ли не в лицо стопку чистой одежды и завел уже привычную нравоучительную речь. — Мой господин, вы ведете себя, как неразумное дитя. Это развлечение убьет вас, а ваш отец убьет меня. Пожалейте старика. Видит Великий бог, моя мечта умереть собственной смертью, лежа в теплой, чистой кровати в своем доме. — (Юсуф мог бы поклясться, что мечты у Мерода иные, но смолчал.) — Бросьте вы эти игры и возвращайтесь к людям, — продолжал причитать слуга. — Эмир должен показываться в тронном зале хотя бы изредка. Вы же не ступили во дворец и шагу с того дня. Хитрый Морено начнет подозревать и тогда вам не избежать той свадьбы. Вы же не думаете, что старый плут от нее отказался? Щас он поймет, что за вашим драконом стоят семейные тайны, начнет копать — и пропали вы, мой господин. Дракон станет вашей погибелью, а не спасением, как вы от него ожидаете. И Мерод, словно между прочим, вытащил из кармана темно-красного кафтана, непривычно короткого для него, плотный лист пергамента с рисунком и протянул Юсуфу. — Как вы просили, мой господин, я нашел художника и он втайне написал портрет той женщины. Что велите дальше делать с ним? — (Юсуф мог бы снова поклясться, что не просил Мерода о портрете. Он не успел, слишком закружили дела и заботы о караванах