я могла бы привести слабенькую рифму, пассаж в романе Вайля, в котором несчастный отец бродит по пустому дому после того, как кредиторы забрали у него фабрику, а главная героиня приходит попрощаться перед отъездом в Палестину. Потом об отце Хеллы я узнаю только факты из базы данных жертв Холокоста: 30 июня 1942 года Густав Гласс сел в Оломоуце в эшелон, который направлялся в Терезин, в Терезине 18 августа того же года он умер. Хелле станет об этом известно почти с двадцатилетним опозданием, как я могу догадаться из фразы в ее письме Тамаре Петкевич от 14 августа 1960 года: «Сегодня было чудесное письмо Энни. Это она отвечает на мое письмо о том, что Greta König рассказала мне о моем отце… Господи!» Что именно ей поведала об отце Грета Кёниг – свидетельница жизни Хеллы до ареста, – я не знаю. Переписка Хеллы тоже полна умолчаний, намеков и отрывочных свидетельств. Зачастую кажется, что белых пятен там больше, чем самих слов. Это не удивительно, поскольку многим корреспондентки делились не только через бумажное общение, но и в личных разговорах или по телефону.

И я знаю его номер. Хелла по какой-то причине напоминает его Тамаре Петкевич в письме от 13 октября 1971 года, хотя та должна была знать его наизусть. «…Это та же самая келья, – пишет Хелла о своей двенадцатиметровой комнате в коммунальной квартире и продолжает: – Только улица теперь названа Дм. Ульянова, а дом № 30, телефон 1265608».

У меня навязчивое желание набрать этот номер, и останавливает меня не столько смерть его владелицы, сколько факт, что он больше недействителен. Глядя на этот номер, я переживаю чувство, подобное тому, когда на моем телефоне неожиданно высвечивается имя кого-то из умерших друзей, чей номер домашнего телефона я до сих пор не стерла из электронной адресной книги. Мне это просто не пришло в голову. Руки не дошли. Намеренно. И потом минуту-другую радуюсь, что звонит Лора, или Лена, или Всеволод Николаевич.

Телефон в коммунальной квартире, скорее всего, висел в коридоре, любопытные соседи за приоткрытыми дверьми вострили уши, за закрытыми плакал ребенок, в кухне гремели крышки-кастрюли. Поэтому Хелла в своих письмах не раз призывала встретиться лично и сокрушалась, что не все можно доверить бумаге.

Письма – нет, они никак не смогут выручить – это я знаю до ужаса! Надо встретиться – хотя на день, на один-единственный абсолютный разговор. – Да, конечно, повидаться надо; да как можно, если жизнь нас всех так разъединила по всем концам? – Ох, до чего нужно видеться часто! Всех друзей! Хоть на несколько часов в тишине ночи… – Решительно нужно повидаться – письма нам не помогут. Слишком всего стало много, невысказанного – правда? – Встретимся обязательно, снова откроем страницы нашей вечной хроники. Пока я жива, всегда нас потянет обменяться словом, что в прошлом «исправить», сгладить, или просто затронуть. – Да, повидаться бы, это что-то под номером 1. Но как? Ты в работе, а я на грани. – Надо, как в прошлом году, надо увидеться и вместе быть хотя сколько там часов. Да, повидаться, понаговориться entre nous! Мечта и необходимость. – Как много надо обговорить, продумать, поставить на место. Мы так легко понимаем друг друга, да чесслово – легче станет. Заклинаю Тебя: приезжай! – Когда мы, Ты – я встретимся, я попытаюсь что-то, как-то сказать, находить слова. – Много такого, что в письмах не укладывается по теме и в кратком варианте. – Много всего… а письмо всего лишь письмо. – В письме, Томик, исповедаться – невозможно. – Об этом в письме не просто поделиться. – А так – мало стоящего, того, что для письма… – Пишу мало. Об этом не стоит на бумаге…

Однако все, что у меня осталось, это только бумага – ветхие, разного цвета, сложенные в несколько раз листы в потрепанных конвертах и без, уложенные в две стопки в небольшой коробке, которую мне одолжила Тамара Петкевич – та, кому они адресованы. Но я утешаюсь фразой, которую Хелла написала ей 5 октября 1971 года, упрекая за долгое молчание: «Письма – это – если и не прямое участие в жизни другого, то хотя бы контакт, информация, приобщает и дает возможность быть рядом в нужную минуту, приехать, что ли…»

Пробелы в переписке Хеллы я отчасти восполняю с помощью ее столь же отрывистой прозы. И мне кажется, успешнее, чем когда я искала в ней следы Хеллиной первой жизни, а находила по большей части хромые рифмы. Да и как иначе! Ведь и письма, и мемуары относятся к одному и тому же периоду – ее второй жизни, жизни после ареста. Эту жизнь она и описывает прежде всего, прошлого касается лишь вскользь, как бы нехотя, и каждый раз тут же бежит от этого прочь. Некоторое время мемуары и письма писались параллельно. Воспоминания Хелла начала писать сразу, приехав в Москву, когда ей разрешили вернуться, когда она была реабилитирована.

Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством полковника юстиции Цырлинского при участии подполковника юстиции Красильникова и майора юстиции Рыбакова на заседании 27 марта 1957 года постановила:

Отменить постановление Особого совещания при НКВД СССР от 29 декабря 1937 года по делу Елены Густавовны Фришер, дело закрыть за отсутствием состава преступления.

Хелла вернулась в Москву спустя почти двадцать лет. После освобождения ей в течение десяти без малого лет был запрещен въезд в 39 крупных городов Советского Союза, запрет был записан в ее временном удостоверении личности. «Хитрая статья, – усмехалась Хелла. – Ты одновременно и вольный и ссыльный». Поэтому она продолжала жить на Севере и лишь изредка навещала друзей в местах их нескончаемых ссылок. С Тамарой Петкевич они, по-видимому, уже тогда состояли в переписке. На Севере они вместе жили недолго: несколько месяцев ночевали у знакомых на матрасах в крохотной кухне, затем некоторое время жили в общей одиннадцатиметровой комнате, ходили забирать друг друга то на вокзал, то на кладбище. Так продолжалось до лета 1952-го, когда Тамара вопреки всем запретам уехала в Москву, потом на Урал и куда-то еще, прежде чем вернулась в свой родной Ленинград. Уже тогда они должны были писать друг другу. Тем не менее самое раннее письмо среди сложенных в картонную коробку с крышкой, которую мне одолжила Тамара Петкевич, датируется 18 октября 1959 года.

Дорогой мой Томик!

Ждала я Твое письмо, и когда получила, то грустно стало и хотелось к Тебе – на одну ночь. Но это,