в своем последнем заявлении она обязалась согласиться со всеми пунктами, если ей дадут ознакомиться с показаниями мужа. Со всеми пунктами! Заранее согласилась. Так что же? Все действительно было так, как засвидетельствовал ваш муж? Вы подтверждаете его показания? Хелла, однако, подтверждает лишь то, что в последний раз, 13 декабря 1937 года, она действительно – и так глупо! – обещала со всем согласиться, если собственными глазами увидит показания мужа. Но то, что содержится в показаниях, она подтвердить не может. Все было совсем не так! Следователь снова зачитывает ей выдержки из протокола допроса мужа, подчеркнутые: список имен участников троцкистской группы, встречи которой имели место у них дома, и опять: «Вы подтверждаете данное показание вашего мужа Фришера Абрама?» Это будет повторяться каждый раз, после очередного вопроса, назойливым рефреном, в разных вариациях. Хелла подтвердит лишь часть его показаний: перечисленные люди действительно бывали у них дома, но словосочетания «троцкистская группа» она намеренно избегает.

Следователь читает дальше о том, что Хелла вместе с мужем организовывала эти троцкистские собрания, что Саша Леонтьев был руководителем, и опять: «Вы подтверждаете данные показания?»

Здесь этот обязательный вопрос останется без ответа. Вернее, останется без ответа для меня, читающей копию допроса Хеллы, записанного пером и чернилами на листе бумаги в клетку формата А4. Тогда в полупустом холодном помещении ответ непременно должен был прозвучать. Но часть листа, где ответу следовало быть, оторвана, не хватает примерно трех сантиметров от нижнего края. Текст допроса продолжается на обратной стороне, но уже новым требованием следователя подтвердить показания Абрама Фришера, а именно ту часть, которая касается содержания дискуссий и того, что единственным, кто возражал против их троцкистского духа, была некая студентка Шицман. Подтверждаете? Но Хелла отбивается: «Я ни в каких дискуссиях участия не принимала, так как не знала русский язык. Принимала же я участие в дискуссиях немецких товарищей». Опять звучат уже не раз упомянутые имена: Антон Райзингер, Герти Шиндель, Лотта Биндер, Фридрих Кёниг. Следователь немедленно хватается за них своей разбойничьей рукой, которая рисует завитушки и не гнушается побоями.

Вопрос: Ваш муж Фришер Абрам показал, что Райзингер, Шиндель, Биндер – троцкисты, следовательно, вы принимали участие в троцкистских дискуссиях?

Ответ: Я их не знаю как троцкистов.

Вопрос: Чем вызванa перемена вашего заявления о том, что вы подтверждаете показания вашего мужа?

Ответ: Я не могу себе объяснить, почему муж дал такие показания.

Конец. Свой последний ответ Хелла беспомощно прокричит. Крик еще долго вибрирует в сыром воздухе полупустого подвального помещения. Долго звенит в ушах следователя. Долго звенит в моих ушах, даже если в действительности Хелла только прошептала это слабеющим охрипшим голосом.

Я не могу себе объяснить, почему муж дал такие показания.

Следователь, скрытый в тени, сидит за столом недвижно, наблюдает за Хеллой, может, злорадно усмехается про себя. Хелла обессиленно поникла на стуле, еще немного – и рухнет на дощатый пол, который так близко. Следователь может ее пригвоздить, окончательно раздавить каблуком своего начищенного сапога. Хелле все равно.

Здесь Хеллина прямая речь надолго прерывается. В протоколе после ее изумленного крика (бессильного шепота) следует только обязательная формулировка:

Протокол записан с моих слов правильно на понятном мне русском языке и мною прочитан.

Но и эта формальная фраза обрывается на середине. Отсутствует не только окончание, отсутствуют и обе подписи: Хеллы и Меркулова. Они стояли на том оторванном фрагменте. Оторванном явно из-за содержания протокола на обратной стороне, из-за ответа Хеллы. Несогласного? Возмущенного? Протестующего? Должно быть, в нем было что-то чрезвычайно важное, раз теперь этого нет, раз это уничтожили, и на этом месте зияет пустота с оборванными краями. Но и пустота как будто полнится криком. Крик гол, как уголь. А в пустоте вместе с ним и тот, кто кричит. Там и Хелла.

Эти слова опять же не совсем мои, я краду их у того, чья поэзия вершится в пустом, в крайнем случае, заснеженном пейзаже, белом настолько, что глазам больно, в местах отсутствия. Я краду их у Геннадия Айги, из его стихотворения «Конец».

Голо как уголь: есть существует

не разговор не беседа а крик

в явленной нам пустоте

где только два признака жизни —

крик и кричащий

и если и здесь предусмотрен конец

то пусть это будет далеким простым

или стеклами старых нерадостных окон

или потемневшей стеной

маленького дома

Конец пустоты Начало

убежища и укрытия

а путь совершаемый криком известен:

в истоке теряет себя человек

опустошаясь в себе постепенно

и сливаясь уже с тишиной

но пусть этот крик

обособленной силой

пройдет до конца пустоты

сквозь частицы искрящиеся воздуха

не притянувшись и к ним

цельность свою сохраняя

правом особенной муки

и пусть остановится

на стеклах чужого окна

и – гудит оставаясь при нем

                    как его отраженье

пока его не заглушат

ответным криком изнутри

И я тешу себя надеждой, что в моем переводе на чешский эти слова в какой-то мере становятся и моими собственными.

В крике Хеллы – право особенной муки. Крик ее остановился далеко отсюда – за полторы тысячи километров к северо-востоку от Москвы, возле старых нерадостных окон, у потемневшей стены деревянного барака, который едва ли отвечал представлениям об убежище: внутри вдоль стен тянулись ряды двухэтажных нар, в узком проходе между ними помещался длинный стол с лавками, в стороне – печь, сделанная из бочки из-под солярки. И больше ничего, кроме массы тщедушных тел, которые лежали, сидели, стояли, копошились, словно продолжая список предметов обстановки. Тем не менее этот барак, а потом и многие подобные ему, раскиданные широко вокруг, служили Хелле убежищем в течение десяти лет. Это было новое начало после окончательного конца, который неумолимо приближался после того прерванного допроса. Других запротоколированных допросов в деле Хеллы не значится. Далее следует обвинение без конкретной даты, только ноябрь 1937.

Фришер Елена Густавовна, дата рождения 20 июня 1906 года, уроженка города Простеев, Чехословакия, дочь местного фабриканта, член КП Чехословакии, еврейка, гражданка СССР уже два месяца, до ареста преподавала в Москве немецкий и одновременно со своим мужем Фришером Абрамом вела подозрительную жизнь, поддерживала связи с рядом людей, подозреваемых в шпионаже, обвиняется в том, что принимала активное участие