по созданию троцкистской группы в Москве, предоставила свою квартиру для сборищ этой группы, где обсуждались практические меры борьбы против ВКП(б) и Коминтерна, принимала активное участие в сборищах этой группы, и также активно помогала своему мужу Фришеру Абраму в проведении шпионской работы.

Все обвинения подпадали под одну и ту же ненасытную статью 58. Теперь уже не по двум, а четырем пунктам, то есть к пунктам 6 и 10, которые Хелле вменяли с самого начала, добавились пункты 11 и 8 – шпионаж, пропаганда и агитация, организация деятельности, ведущей к контрреволюционным преступлениям, террористическим актам против советской власти. Наказание по всем пунктам грозило одинаковое: от смертной казни до выдворения из страны или лишения свободы минимум на три года с полной или частичной конфискацией имущества.

Окончательный приговор Хелле был вынесен в среду 29 декабря 1937 года.

Фришер Елену Густавовну за контрреволюционную деятельность заключить в исправтрудлагерь сроком на десять лет, считая срок со дня ареста. Дело сдать в архив.

В личном деле Хеллы за номером R-12510, хранящемся в Центральном архиве ФСБ в Москве, после краткой выписки из протокола Особого совещания при НКВД СССР следует еще несколько заклеенных страниц. Недосягаемые, они возбуждают такое же любопытство, как оторванный край протокола последнего допроса. Но, в отличие от него, я знаю, что в заклеенные бумаги однажды можно будет заглянуть. И терпеливо жду снятия грифа секретности, усмиряя свои ожидания найти там нечто, что все кардинально изменит.

Дело я пока закрываю. Мысленно. Ведь в руках я его никогда не держала, работаю с материалами, предоставленными и собранными для меня другими людьми. Дело закрываю и снова оказываюсь в том месте жизни Хеллы, где однажды уже побывала, когда впервые открыла ее мемуары. Хотя не совсем так, сейчас я нахожусь в том коротеньком промежутке времени до того, как Хелла вышла из тюрьмы и села в поезд, в вагон без сидений и полок с узким зарешеченным окошком, куда она в своих воспоминаниях немилосердно втолкнула меня и всех своих читателей и повалила на холодный дощатый пол, уложив между чужими, продрогшими и съежившимися от холода телами, между бесправными пассажирами, которым неизвестно, долго ли еще ехать и куда, куда же?

О тех днях, может быть, неделях Хелла не приводит никаких свидетельств, как, впрочем, и об особенной муке, тому предшествовавшей и начавшейся с самого дня ареста, лишь на первой странице ее мемуаров я улавливаю намек: «Только позже вспоминалось многое: что ослепительным показался бледный дневной свет». Должно быть, все эти полтора месяца было очень темно. Однако ни о чем другом Хелла не упоминает. О своих мучениях во время следствия она упорно молчит.

Второй раз я читаю тоненькую книгу мемуаров Хеллы во время своего путешествия на поезде. Я села в вагон в убийственно ранние утренние часы зимой 8 января 2016 года в Москве на Белорусском вокзале. Еду в просторном купе, удобные полки, подушки, матрасы, белое накрахмаленное постельное белье. Приятное тепло. Приглушенное освещение, голубоватое. На столике постелена скатерка, на ней – пустая четвертушка из-под коньяка, два оранжевых полумесяца мандарина и очищенная кожура. Остатки традиционного прощания мужа с другом. Простые радости, подумала я: подушка, мандарин. Я точно знаю, сколько мне ехать: сутки, четыре часа и двадцать пять минут. Точно знаю куда. И мне снова вспомнятся слова Хеллы прежде, чем я доберусь до них в ее книге: «А как же мы жить будем там, потом, на воле? С людьми? Поймем ли мы их, а они нас? <…> Трудно себе представить, но, наверное, там будет пусто. Пусто. Конечно, по-иному, но пусто».

Пустоту я теперь долго, навсегда заполняю Хеллой, которая на платформе убогой железнодорожной станции Микунь напрасно ждала поезда, такого же, который, как и мой, следует в Прагу. Потом она долгие годы вспоминала эту сцену. И в 5 часов утра 8 июля 1972 года она писала Тамаре Петкевич, преисполненная радостного волнения, так что в приветствие вкралась буква чешского алфавита:

Ты моя Томиčка!

Поздно вечером я пошаркала за почтой: Твое письмо и Димечки одновременно! От радости, от чего-то еще – чего трудно в словах сказать, я задрожала и «бегом» домой к себе. Ну, прочла не сразу – будто не смела.

А потом… Твое! Ты одна можешь так помогать мне встряхнуться, припомнить то, что наше: Твое – мое, ведь у всех нас это своя Тайна – никто не знает о моих ностальгических походах в темные ночи к поезду в Москву, как я там суетилась, будто тоже уеду – далеко, будто меня там ждут…

Я заполняю пустоту текстами Хеллы, возвращаясь к ее мемуарам снова и снова. Но уже не ради фактов. Хелла о многом умалчивает. Я давно поняла, что с их помощью мне никогда не восстановить действительных событий и почему так вышло. Из ее мемуаров я не узнаю, откуда этот ужас, застывший в ее удивительных черных глазах на фотографии с георгинами. Ее проза полна умолчаний, намеков и недомолвок, как будто все невысказанное Хелла на самом деле завязала в узелок в надежде, что однажды, если потребуется, кто-нибудь его найдет.

Но где же этот узелок? Где она его спрятала?

Не знаю. Поэтому к немногим фактам, крупицам того, что мне известно, я ищу рифмы, неприметные совпадения и невольно радуюсь находкам.

Что касается первой жизни Хеллы, той, до ареста, то их ужасно мало. Вероятно, потому, что в самом начале своей второй жизни она запретила себе думать о том, что могло потревожить тишину, завоеванную с большим трудом. И хотя она нарушала запрет, думая по ночам о тех, кого оставила на родине, о далеком и минувшем, об этом на бумаге остались едва заметные следы. Например, когда в лагере ее знакомый в предчувствии эпилептического припадка и в надежде его предотвратить повторяет: «Будь проклята Варшавская тюрьма, где сидел я, и Краковская, где сидел инженер, и всякая тюрьма вообще», Хелла добавит только, что инженер – это ее муж, и тут же бежит прочь, не оглядываясь на прошлое. Зато меня еще некоторое время согревает мысль о том, как перекликаются скупые данные из личной анкеты Абрама и протокола допроса Хеллы, из которых я знаю, что в конце лета 1931 года Абрама почти два месяца продержали в тюрьме в Кракове за распространение коммунистической литературы. Официальные документы, которые до сей поры были лишь молчаливыми свидетельствами, постепенно обрастают словами, рассказами, воспоминаниями. Как вот здесь, когда читаю: «У тебя в Москве