видимо, слишком многое для нас, счастья не имеющих.

О Дине прочла и – представь – даже не удивилась. Она выросла в каких-то криво-косых условиях. У нее трудные отношения к Мире и Алексею и будут ли у нее когда-либо настоящие отношения к кому-нибудь – неизвестно. Она скрытная, в ней много затаенного – мы с Манечкой часто об этом говорим. Она внутри бунтарь, а внешне холодная – это само по себе опасно. Я читала письмо ее к Мире… где она очень хорошо о Тебе, «Тамарочка золотая», пишет. Но это ее ни к чему не обязывает, как видно. Ты не горюй. Мире и Алексею предстоят с ней еще нелегкие столкновения. Это точно.

Как ты уже знаешь, у нас Света, и мы бьемся всячески, чтобы ее ко мне прописать. Но как – это сам Бог не может подсказать. Я от этих волнений так устаю, что уже вовсю высохла и похожая на тень. Света тащит меня в театры – она упорно желает со мной, а ни с кем другим, – а мне это трудно, я без сил и все впечатления свыше моих психических возможностей.

Внутри все огнем горит, всё – и обиды, и потери, и собственные проступки – нет, я искалечена до неузнаваемости. Энни и Нина меня ждут в Л-град. Я не могу им преподнести себя в таком виде. В Соловьевке настаивают, чтобы я легла, что иначе… A что, собственно, еще может случиться? Все уже случилось.

Погода серая, мрачная, сердце вздрагивает от одной мысли, что впереди бесконечная зима, одиночество, такое безотрадное, устрашающее!

Да, «Маленький принц»! «Приручить» – Господи, как я над этим словом часами страдала от восхищения и несносной боли…

Хемингуэя и Ремарка все мы судорожно ищем. Мирин отец 3 часа стоял в очереди и – не достал. Прямо беда. Но я не теряю надежды. А рассказ Конецкого «Когда зовет товарищ» в № 9 «Знамя» обязательно читай. Сейчас читаю Д. Гранина «После свадьбы». Вначале было очень все ладно, а потом – как пошел колхоз и все вокруг него и в нем, то от тоски и автора я найти не могу – такого талантливого, честного, умного.

Рада, что платье Тебе служит. Я сразу так и прикинула – подойдет! Со Светкой пойдем разыскать Тебе еще что-то более «элегантное».

Витин адрес: Север. Казахстан. Кокчетавская об.

Щучинский рн.

пос. Бармишино СКГЭ

Селетинская партия

В. Т. Врублевскому.

Болит душа за него, до того болит, что иногда это ощущаю как какую-то вину. Ведь мы его внедрили в новую среду, в такую, без которой он теперь жить не может, а вот – о Боже, да почему? столько почему? Поверь, иногда мне кажется, что я уже умерла… Или что надо немедленно умереть. Причем мне все кажется, что я «оттуда» сумею Вам всем, своим дорогим, помочь, ничего я здесь не могу. Я знаю, какой это бред, что это больная душа. Но оттого, что я могу себе изъяснить такие ходы мыслей, – они нисколько не исчезают. Мне ведь, бывает, кажется, что они меня там ждут, наши умершие, именно меня. Ох, Томик, каково это! Да. Слишком много мы потеряли и «там» и здесь. Не могла душа все это вынести без трещин.

Пробуй писать, Томик. Прозу, стихи, что угодно и что само напишется. Меня это всегда выручало. Это настолько свое, что ни с чем не сравнить.

Мира и Алексей – я знаю – при всей их любви к родным и друзьям, они в каком-то комплексе, в который даже Дина не входит, а только «Ты да я». Это их счастье, но и их беда. Ты меня понимаешь?

Пиши, друг мой, Томик мой. Сколько надо бы Тебе сказать! Пиши о здоровье. Что это с рукой?

Боже, неужели я не могу завтра же увидеть тебя?

Целую Вас.

Жду! Будь крепка, Томик, очень…

Твоя

H.

Столько имен, столько людей, при этом Хелла огорчалась, что в 1957-м она никого в Москве не нашла.

«Без вещей Хелла жить могла. Без своих друзей – нет», – написала о ней Тамара Петкевич. А мне при этом невольно вспоминается Ри из романа Вайля, которая выросла в большом доме в окружении уймы вещей: кресел, статуэток, подсвечников, ваз, и которая ехала в СССР из Европы, бывшей в глазах по-детски наивных советских жителей настоящим раем вещей. Я вспоминаю сцену, где Ри стоит на перроне варшавского вокзала и испуганно озирается, как бы не украли ее чемоданы, она везет в них драгоценную Европу, от которой так просто, без боя, не откажется, везет с собой красные фарфоровые чашки, тарелки, кофеварку, циновку – на память из Палестины…

Что же везла с собой Хелла, когда зимой 1933-го ехала к мужу в Москву? На второй год ее лагерного десятилетия у нее еще оставалось кое-что из заграничного: легкое пальто и кофта, которую ей подарила сестра, и еще элегантное платье из Праги, износившееся за неполные два месяца пребывания в тюрьме. В ее чемодане, с которым она осенью 1947-го освободилась из лагеря, ничего заслуживающего внимания уже не было. И все же ее мемуары заканчиваются тем, что на выходе из лагерных ворот комендант перерыл ее чемодан. Но то, что Хелла уносила с собой, в нем он найти все равно не мог. «Друзья, друзья на всю жизнь… Ты еще здесь… а уже скучаешь, тоскуешь о тех, кого оставляешь ради условной свободы, оставляешь потому, что „вышел срок“», – пишет Хелла в конце своих воспоминаний, а к теме дружбы она будет неустанно возвращаться в письмах Тамаре Петкевич, своей «лагерной», «северной» подруге.

Да, Томик: дружба! Ей я всегда верила больше всего, ей мы – северные – многим обязаны.

10 октября 1960

Очень все на свете не мое – кроме друзей.

5 января 1961

Это радует – если я вообще еще умею радоваться, то за друзей… если у них светло.

11 января 1963

Дружба северная oblige 6.

18 сентября 1963

Единственная ценность дружба, ради нее готова и страдать, и терпеть себя.

11 марта 1974

Московская зима