осталась подруга – Ида. Из всех одна. Но ты ей не пишешь. И оттого, что ей может повредить связь с «иностранным врагом», и еще она помогала бы тебе обязательно, а ей и так было нелегко». Разве это не рифма к уже упомянутому письму Хеллы Тамаре Петкевич от 28 марта 1961 года о смерти ее давней подруги Эды, которая научила ее первым русским словам и которой многие за многое были благодарны? В книге Хелла зашифровала имена персонажей, боясь подвергнуть их ненужному риску, новым арестам и наказаниям. Близким людям она вообще не дала имен. Ведь они не являются действующими лицами и в книге лишь вскользь промелькнут. Как и в случае, когда друг Хеллы, лагерный доктор, который позже погибнет во время сумасшедшей кровавой резни, приносит скромные пожитки, забытые ею на предыдущем месте пребывания: «…легкое пальто, пуловер, подаренный сестрой…» Сестра Алиса, 32 года, работает на фабрике в Праге – так ведь записано в личной анкете Хеллы, где фамилию сестры следователь переврал. Из документов простеевского архива я также знаю, что частная предпринимательница Алиса Гласс родилась 5 февраля 1905 года в Простееве, переехала в Прагу в 1933-м. Может быть, там она действительно организовала художественную мастерскую, как и сестра героини романа Вайля, только младшая. Может, и реальные сестры никогда не любили друг друга. 14 января 1977 года Хелла писала о своей сестре мужу Тамары Петкевич, когда он нашел в Германии свою родную сестру, потерявшуюся во время войны. В этом отрывке рифмуется многое и с многими текстами: «У меня ведь, быть может, тоже сестра где-то живет, она художник, на 1 ½ года старше меня, но она меня уже в 37-м году похоронила, я после возвращения в Москву ее разыскивала через Красный Крест, но это не дало никаких результатов. Мир большой, кто знает, куда ее с мужем занесло из ЧСР?»

В Англию, могла бы я сегодня ответить Хелле. Хотя, скорее всего, без мужа. Много позже, после того, как я процитировала здесь Хеллу, один простеевский исследователь, занимающийся судьбами жертв Холокоста, прислал мне скриншоты страниц социальной сети MyHeritage, посвященной генеалогии, где указано, что 29 сентября 1939 года Алиса Гласс была зарегистрирована в лондонском отеле на Бедфорд Уэй. На сайте также указано, что она была не замужем и умерла в феврале 1982-го в предместье Лондона, в Хендоне. Не знаю, откуда взялись эти сведения. Принимаю их как есть и укладываю в свою рассыпающуюся мозаику. И сильнее, чем прежде, сомневаюсь в своих правах на нее, поскольку «наследство» все же не мое.

В письме, написанном уже самой Тамаре 29 января 1977 года, Хелла была более категоричной: «Нет, нет, о моей сестре Lilly (Alice) не может быть и речи, она меня 40 лет назад похоронила, считая меня виновной во всем этом трагическом конце, и она права, это мой фанатизм сгубил нас…» Но потом Хелла будто бы растерянно пожала плечами и добавила: «Кто мог знать тогда, когда все казалось таким верным, справедливым, райским в сущности своей, а никакие трудности не пугали». К этим словам я тоже нахожу слабую рифму в мемуарах Хеллы: когда в лагерной больнице пациент кричит ей по-немецки: «О, я вас знаю! Вы выступали в городе Б. в Чехословакии, на митинге единого антифашистского фронта. И я – от имени немецких эмигрантов. Меня зовут Альберт Штром, не помните?» Нет, Хелла его не помнит, к тому же я понимаю, что рифма здесь хромает, кроме общих слов о борьбе за правое дело, справедливость и всеобщую благодать, другими конкретными примерами я не располагаю, это все только косвенные свидетельства о Хеллиной политической ангажированности в Чехословакии межвоенного периода.

И уже совсем слабой является рифма, найденная мною к воспоминанию Хеллы о Вене, которое всплывает в ее памяти после разговора с одним заключенным австрийцем, в этом городе родившимся: «Дунай, театры, Пратер… Восстание шуцбунда… Вена, откуда родом мама, где погиб брат…» Ведь брата у Хеллы не было! У меня нет о нем никаких свидетельств, о нем нет записей ни в актах гражданского состояния, ни в других органах, ни в базах данных каких бы то ни было жертв. О матери Хеллы я тоже знаю не много – парочка разнящихся анкетных данных: Марта (Martha или Marta) Гласс, в девичестве Вейс, родилась 29 июня 1880 (или 1879) года в Вене, где и жила до 1903 или 1904 года – даты в переписных листах за 1910 и 1921 годы расходятся. Там же я узнаю, что она была иудейского вероисповедования, говорила по-немецки, грамотная, домохозяйка. Брат, которого упоминает Хелла, на самом деле мог быть братом матери – торговый советник и партнер компании D. Weis & Co. und Sig. Weis, вице-президент австрийской ассоциации по производству ликеров и алкоголя Макс Вейс, который скоропостижно скончался 6 мая 1932 года, о чем я знаю из некролога, опубликованного через два дня в газете Neue Freie Presse, где между скорбящими об утрате указаны еще четверо – сестры и братья матери: Ганс, Йозеф, Эльза и Корнелия. И я догадываюсь, что мать Хеллы умерла еще до ареста дочери – в анкете с личными данными мать в графе живущих членов семьи не указана. И я снова обращаюсь к роману Вайля «Москва-граница» и довольствуюсь туманным образом матери, вечно хворающей матери из большого мира, которая наперекор мужу вместе с дочерью постоянно убегает в этот мир из просторного дома в моравском городке. Потом она убегает лишь умозрительно, запертая в санатории для душевнобольных. Но об этом героиня Вайля говорить не хочет. Тем более об этом молчит Хелла.

Она молчит также о большом доме в Простееве, на теперешней улице Волкера, молчит об отце Густаве Глассе, которому в этом доме № 8 принадлежала трехкомнатная квартира, вместе с ней и фабрика по производству соломенных, а потом и фетровых шляп.

Обо всем этом Хелла молчит.

И я снова обращаюсь к литературному отражению и слышу отрадный щелчок, читая: «Она родилась в маленьком моравском городке, но была не из этого городка, она жила в другом мире, в большом доме, потому что отец был богатый человек, ему принадлежала фабрика, и люди почтительно с ним здоровались, приподнимая шляпы». Мне нравится думать, что это могли быть шляпы, изготовленные на его фабрике. Поэтому он всегда заговорщически улыбался на приветствия прохожих. Я не придаю большого значения тому, что, согласно записям из архива Простеева, реальный отец Хеллы, по-видимому, прекратил производство шляп в середине 1920-х. Хотя даже тут